После ценности: религия, вера и духовность в постсекулярном мире

Адриан Пабст

I. От добродетели к ценности

В своей книге После добродетели, которая впервые вышла в свет в 1981 году, британский философ Аласдер Макинтайр указывает, что наступление современной эпохи связано с отказом от традиции этики добродетелей и обращением к новому представлению о морали, основанному на ценностях[1]. Подобный отказ знаменует длительный процесс, в ходе которого на месте универсальных античных и христианских добродетелей, воплощенных в практиках определенного рода, утверждаются современные ценности – общепринятые, абстрактные и бесплотные.

Например, такие гражданские и политические добродетели как отвага и справедливость оформляются благодаря библейским добродетелям веры, надежды и любви и претворяются в преобразующей практике управления городом или полисом согласно принципам высшего Божественного Блага. Однако преобладающее современное понимание таких ценностей как свобода и равенство никак не связано с идеей трансцендентного блага, направляющего ход вещей. Современные концепции ценностей усматривают их источником исключительно разум и чувство.

В значительной степени именно поэтому современность можно трактовать в перспективе странного сосуществования – и даже неявной взаимообусловленности – рационализма и эмотивизма. Рационализм обедняет разум, отказывая вере в интеллектуальной составляющей. Эмотивизм, в свою очередь, обделяет человеческую природу, сводя моральные суждения к проявлениям индивидуальных предпочтений, установок и чувств. Поскольку эмотивизм утверждает, что любая попытка предоставить рациональное обоснование объективной морали неизбежно потерпит поражение, два этих подхода кажутся абсолютными противоположностями.

Однако рационализм и эмотивизм имеют гораздо больше общего, чем может показаться на первый взгляд. Давайте рассмотрим два фундаментальных допущения: во-первых, и рационализм, и эмотивизм рассматривают универсальные этические принципы как проявления предпочтений индивидуальной воли, которая становится исключительным источником обоснования морали; во-вторых, оба этих подхода рассматривают Благо либо как ограниченное трансцендентной сферой сверхъестественного, либо как некое неестественное качество, которое может быть познано только интуитивным, а не рациональным путем. Благо как таковое оказывается исключенным из естественного хода вещей. В результате оно оказывается подчинено актам человеческого воления и сводится к персональным пристрастиям или же становится предметом эстетическому суждения. В этом смысле можно сказать, что рационализм и эмотивизм сообща противостоят этике добродетелей и всеобъемлющему представлению о высшем Благе, которым Бог-Творец одаривает все им сотворенное.

Таким образом, продуктом современной морали выступает дуализм, пронизывающий доминирующие структуры мысли и практики и распространяющийся на сферу политики и массовой культуры.  Это дуализм естественного и сверхъестественного; веры и разума; благодати и природы; трансцендентного и имманентного; конечного и бесконечного; временного и вечного; универсального и партикулярного; интеллигибельного и чувственного; субстанции и акциденции; космического и психического; первопричины и следствий; коллективного и индивидуального; материального и духовного. По существу, призывать к чистым духовным ценностям значит еще более углублять трещину в самой сердцевине современной морали.

Более того, французский философ науки Бруно Латур в своей книге Нового времени не было доказывает несостоятельность утверждения о том, что в истории некогда произошел абсолютный и необратимый скачок, приведший к возникновению гармоничной системы идей и институтов, которую обычно называют «современностью».[2] Латур указывает на неразрешимое противоречие в основе современной мысли и практики – это апория  человеческой деятельности и неизменной природы. В результате, современная мораль нестабильна в самой своей основе и разрушается под воздействием непримиримых внутренних противоречий. Именно эта логика лежит в основе доминирующих современных идеологий, в особенности либерализма, который служит источником практически всех разновидностей консервативных и социалистических взглядов.

Я уже отмечал в своих прежних публикациях, что современный секулярный либерализм – это ложный универсализм, ратующий за политический абсолютизм и культурный релятивизм. Он отрицает универсальные объективные моральные истины, нивелирует естественность  культур и уничтожает иерархию добродетелей, подчиняя священность жизни и земли квази-сакральности современной биополитики власти.[3] Одним только призывом обратиться к «духовным ценностям» не сломить секулярную гегемонию современного либерального вероисповедания.

II. За пределами секуляризма

И в теории, и на практике современный секуляризм со всей очевидностью потерпел поражение. В теории, учреждая  универсальные нейтральные ценности, секуляризм притязает на защиту государства и публичной сферы от религиозных раздоров и принуждения. Однако на самом деле идеология секуляризма подчинила все институты и практики исключительной власти централизованного бюрократического государства, которое охраняет сакральные границы приватной сферы и гражданского общества, которые, в свою очередь, все более управляются анархической логикой ничем не ограниченного свободного рынка. Концепция общественного договора, на которой построено современное государство, и принцип свободы торговли и объединений, гарантированный рыночной экономикой, разделяют идею о том, что человеческая, социальная и природная жизнь подчиняется абстрактным и формальным стандартам позитивистских закономерностей и коммодификации в товарно-денежных отношениях.

Более того, секуляризм притязает на исключительное владение такими ценностями как индивидуальная свобода, принцип разделения властей и принцип господства права. Однако, как эти, так и другие типичные «либеральные» принципы не были ни созданы, ни усовершенствованы в русле секулярной либеральной традиции. Либерализм, как справедливо замечает теолог Джон Милбэнк, скорее кооптировал «такие либеральные ценности, как справедливое судебное разбирательство, право на адвоката, презумпция невиновности, хабеас корпус (или закон о неприкосновенности  личности), свобода слова и открытое расследование, достойное обращение с осужденными».[4] Идеалы свободы и справедливости появились в результате христианского синтеза античных и библейских добродетелей и трансформации римского и германского права под воздействием христианской идеи милосердия. Фундаментальная проблема либерализма – это инверсия христианской иерархии основных и второстепенных ценностей, когда главенствующая роль отводится не общественной справедливости, а индивидуальной свободе выбора. Таким образом, как я уже отмечал, либерализм наделяет централизованное государство и свободный рынок высшим авторитетом и властью.

Кроме того, современные теории рассматривают религию как психологический и социальный феномен, истолковывая религиозные идеи и ритуалы с позиций секуляризма. Однако с точки зрения традиций различных мировых вероисповеданий, религия символизирует сообщество верующих, исповедующих свою веру в рамках той или иной общественной ассоциации, например, синагоги, храма, церкви или мечети. Поэтому религия – это не набор абстрактных доктрин, верований и или взглядов на мир, которые разделяют индивиды в виду их психологических склонностей или социальных потребностей. Многие формы религии гораздо более сложны и целостны, чем привыкли считать сторонники «секуляризации» и «десекуляризации».

С практической точки зрения, секуляризм утверждает, что становление современности с необходимостью приводит к упадку религии и распространению светских ценностей, освобожденных от пут Бога, Церкви и веры. На самом же деле, «секуляризация» философии и политической теории начиная с просвещенческой критики теизма не сопровождалась «секуляризацией» политики и культуры ни на национальном, ни на международном уровне. За исключением только послереволюционной Франции и некоторых других частей континентальной Европы, различные религиозные воззрения продолжали оказывать воздействие на положение вещей по всему миру на протяжении всего девятнадцатого века и большей части века двадцатого.  Вероятно двадцатый век, ставший свидетелем столкновения секулярных идеологий и беспрецедентных актов насилия, является исключением в долгой истории единства религии и политики, и поэтому представляет собой «первую и последнюю по-настоящему секулярную эпоху». Если это так, то наблюдаемое сейчас по всему миру религиозное возрождение можно рассматривать как возвращение к более «естественному» состоянию, в котором религиозные идеи оказывают влияние на национальную и международную политику. По этой причине и по ряду других причин, двадцать первый век вполне может оказаться постсекулярным. Одним словом, идея о том, что секуляризм не является значимым явлением современности – это такое же заблуждение, как и то, что религия ушла навсегда, и что она никогда более не приобретет политическое и культурное значение.

III. Неослабевающая значимость библейских добродетелей и гражданских  установлений

Религиозный язык духовных ценностей предлагает важную альтернативу дискурсу секуляризации, основанному на принципах индивидуализированных прав человека и исключительной суверенности рынка и государства. Однако, для того чтобы использовать духовные ценности как действенное средство против секулярного материализма, необходимо принять и аппроприировать секулярный язык современных моральных дискуссий. По этой причине и ряду других причин, более радикальным шагом будет рассмотрение материализма и спиритуализма как зеркальных отражений друг друга и восстановление целостной реальности религии и веры как альтернативы секулярному поклонению материальной жизни и причудливой фетишизации сверхъестественного в различных концепциях спиритуалистического толка. Особенно остро стоит задача восстановления традиционных христианских представлений о библейских добродетелях и гражданских установлениях.

Помещая любовь, надежду и веру в центр «моральной экономии», христианство преодолевает неразрешимые противоречия современности, господствующие в культуре, политике и экономике. Ипостасный союз человеческого и божественного в Иисусе Христе обращает нас к божественному замыслу и надежде на восстановление созданного некогда порядка через единение с Богом. Познание Божественного провидения не ограничено ни верой в откровение Священного писания, ни опорой только на естественный разум. В отличие от современного противопоставления веры и разума, традиционное христианство всегда рассматривало разум как дар Божий, который облагораживается откровением и верой. Как отметил Папа Бенедикт XVI в своем Регенсбургском обращении, вера приучает разум видеть деяния Божии во всех вещах, точно также как рациональное познание помогает вере связывать естественное стремление к божественному Благу с единством всего сотворенного, которое отражает Творца, чей замысел конечное сознание отдельного человека никогда не сможет охватить.

В этом нет никакой реакционной ностальгии. Речь идет о восстановлении и углублении иудео-эллинистического принципа интеллигибельности божественно сотворенного космоса.  Это древнее наследие получило свое развитие в библейском откровении, согласно которому Бог – это воплощенный Логос, а вера – это укрепление разума универсальной божественной любовью и благодатью. Это откровение доступно нам через сложное взаимодействие Книги Священного писания и Книги природы, о чем говорили Отцы церкви и средневековые богословы.[5]  Библейская добродетель веры поддерживает универсальную человеческую способность мыслить и обогащает её. В то же самое время, разум соединяет веру с познавательной способностью человека и, таким образом, связывает восприятие и воображение («низшие познавательные способности») с интеллектуальным познанием («высшей познавательной способностью»). Знание о мире (scientia) и божественное знание (sapientia) объединяются и наделяют человека блаженным видением грядущей жизни, так, «что мы пребываем в Нем и Он в нас» (1-е Иоанна 4:12–13) – «ибо все из Него, Им и к Нему» (К Римлянам 11:36). Любовь в истине – это обращение к Благу, исходящему от Бога, и наполняющему все вещи Божьей благодатью. Это – то самое распространяющее себя Благо (bonum diffusivum sui), о котором говорили греческие и латинские богословы, от Григория Нисского, блаженного Августина Аврелия, Иоанна Златоуста и Боэция до Фомы Аквинского и Григория Паламы.

Утверждая, что божественная благодать организует все сотворенные вещи, потому что именно так божественная любовь и мудрость определяет все им сотворенное, Отцы Церкви и многие теологи показывали, как ипостасный союз божественного и человеческого в Иисусе Христе обнаруживает и совершенствует истинное устройство Божьего творения. Поэтому христианские теологи связывают милосердие с истиной и справедливостью, которые устремлены к всеобщему благу, распространяющемуся на все творения Божьи. В рамках долгой традиции христианского персонализма, мы можем утверждать, что истинное развитие личности и всего человечества предполагает отражение тринитарной взаимосвязанности в личном, социальном, экономическом и политическом измерениях этого мира. Если образование предполагает рациональное осмысление откровения, то оно также должно быть озабочено передачей и исследованием истинны, явленной во Христе и передаваемой нам Церковью.     

Для христиан это значит защищать и учреждать отношения взаимного самоотречения в любви. Таким образом, каждое творение Божье может совершенствовать свой уникальный образ, дарованный Господом, в сообществе с другими и в тесном соработничестве с Творцом. Мы можем приобщиться к божественной благодати именно потому, что высшим Благом Господь сотворил нас социальными существами, чье процветание зависит от  устойчивых отношений и любящего окружения. Как таковое, христианство более радикально, чем левые либералы и более традиционно, чем правые консерваторы. В соответствии с данным представлением мы настаиваем на том, что истинно христианская антропология и политика оставляет позади и секулярный экстремизм и религиозный фундаментализм, поскольку соединяет защиту принципа священности человеческой жизни со стремлением к миру и справедливости.

И тут самое время обратиться к гражданским добродетелям. Призывая строить экономические отношения, которые служат гражданскому обществу и поддерживают жизнь человеческую и природную, христиане Востока и Запада утверждают новый этический договор и новую гражданскую экономику, которые разрешают прежние секулярные дихотомии государства и рынка, левого и правого. Христиане настаивают, что познание и образование, основанные на идее божественного Блага, – это гораздо более фундаментальные принципы, чем демократическая воля большинства или результат капиталистической конкуренции «свободного рынка».

Нам требуется новый общественный договор, согласно которому и централизованное бюрократической государство, и необузданный глобальный свободный рынок, должны быть преобразованы таким образом, чтобы служить истинным потребностям личности, общества и окружающей среды. Для этого необходимо, чтобы государство и рынок были вплетены в более широкую систему социальных отношений и подчинялись бы универсальным этическим принципам и гражданским добродетелям справедливости, солидарности, братства и ответственности.

Например, христианская модель гражданской экономики поощряет создание таких предприятий, которые функционируют на основе принципов взаимопомощи (это, прежде всего, кооперативные сообщества и предприятия, находящие в собственности самих трудящихся).[6] Деятельность таких предприятий ориентирована не столько на получение частной прибыли, сколько ориентирована на общественные цели, поскольку полученный доход реинвестируется в развитие компании и общества, а не просто обогащает топ-менеджмент и акционеров. Подобная модель поддерживает также профессиональные ассоциации и другие учреждения сходного характера, в которых работающие и собственники могут совместно определять размер заработной платы и назначать цену продукции, основываясь на принципах справедливости. В качестве альтернативы  экономической системе рыночного накопления богатства и государственного перераспределения доходов, идея гражданской экономики предлагает более радикальную программу: трудящиеся получают активы (в качестве участников совместного дела) и привлекают капитал (а не наоборот). Капитал поступает из кредитных союзов, получающих поддержку от самих трудящихся и общества, а не от банков, управляемых акционерами. Среди современных примеров подобной организации бизнеса, можно назвать производящий промышленные товары баскский кооператив Мондрагон (Mondragon), в котором трудятся более ста тысяч сотрудников. Годовой оборот этого предприятия составляет более трех миллиардов долларов. Ещё одним примером может послужить Кредит Мютюэль (Crédit Mutuel), банк, основанный на принципах взаимопомощи. Филиалы данного банка работают в нескольких странах Евросоюза. Третьим примером может служить британское партнерство Джона Льюиса, также находящееся во владении сотрудников.

Более того, христианская идея гражданской экономики заставляет нас не рассматривать доход и технологические инновации как самоцель. Это всего лишь средства для поддержания бизнеса, работающих сотрудников и сообществ, предоставляющих производству свои ресурсы. Также как в случае с «рыночным государством», деньги и наука должны быть по-новому вплетены в социальные отношения, чтобы поддерживать, а не разрушать естественную связь человечества с природой. Так, мировая экономика должна ориентироваться не на краткосрочные финансовые спекуляции, а на долгосрочные инвестиционные проекты, направленные на реальный сектор экономики, социальное развитие и охрану окружающей среды.

В своей совокупности эти и другие идеи, отраженные в папской энциклике, выходят за рамки постепенных и частичных реформ. Они предполагают крупномасштабную трансформацию секулярной логики «рыночного государства». Помимо частных контрактов и публичных договоров, истинно гражданская экономика предполагает включение логики дара и обмена дарами в экономический процесс.  Ключевым аргументом в  пользу данной логики служит понимание того, что рыночный обмен товарами и услугами не может нормально функционировать без свободного безвозмездного дара взаимного доверия,  по которому нанесен серьезный удар глобальным кризисом системы кредитования. Поэтому Папа Бенедикт XVI в своей недавней энциклике "Caritas in veritate" [Милосердие в истине] отмечает, что «принцип безвозмездности и логика дара в качестве выражения идеи братства могут и должны найти свое место в обычной экономической деятельности» (часть 36).

Духовные ценности, вероятно, необходимы, но, конечно же, недостаточны, для противостояния секуляризму, а также сохранению и усилению христианского единения в Европе. Что нам действительно необходимо, так это возрождение библейских добродетелей и гражданских установлений. Мы познаем божественное Благо посредством распространяющей себя Божьей благодати и любви. Любовь проявляется и воплощается во Христе (cf. От Иоанна 13:1) и «изливается в сердца наши Духом Святым» (К Римлянам 5). Любовь, как божественное обещание и человеческая надежда,  – это величайший дар Господа всему человечеству.