доктор политических наук

И.Ф.Максимычев

главный научный сотрудник

Института Европы РАН

Для начала мне хотелось бы извиниться за мой неважный французский язык — вот уже почти 40 лет, как мне не приходилось им пользоваться. Моя профессиональная жизнь дипломата и исследователя была, начиная с 1956 года, связана с немцами — на первых порах с двумя германскими государствами, затем с объединенной Германией. Но в 1966-1971 гг., мне, еще совсем молодому дипломату, довелось быть секретарем посольства СССР в Париже (в то время оно еще располагалось по соседству, на рю де Гренелль), и я достаточно свободно разговаривал с моими французскими собеседниками на их родном языке. Тогда я был представлен президенту Французской республики генералу де Голлю. Я рад тому, что был знаком с обоими политиками, которые наложили свою печать на послевоенный облик Западной Европы — Шарлем де Голлем и Конрадом Аденауэром (или, по крайней мере, пожимал им руку). Среди моих французских знакомых был мэр Страсбурга и бывший председатель Совета министров Франции Пьер Пфлимлен, а также многочисленные коллеги с Кэ д'Орсе и из дипломатического корпуса. Мы с женой были также свидетелями студенческих волнений 1968 года.

В центре моих тогдашних служебных и научных интересов стояло сотрудничество между Францией и Западной Германией, которое на глазах превращалось в мотор западноевропейской интеграции. Много позже, в 1988 году, в России вышла в свет моя книга об истории непростых отношений между французами и немцами «Соседи по Рейну» (под псевдонимом М.К.Симычев). В ней, в частности, я оспаривал прогноз известного в те годы американского политолога Германа Кана, предсказывавшего на 2000 год возникновение франко-германского государственного союза, который стал бы одной из мировых держав. Но в 1988 году я уже был в Берлине, который к тому времени более 40 лет не был столицей рейха, но не стал еще столицей объединенной Германии.

Накануне падения стены

На протяжении последних лет ГДР я занимал пост советника-посланника посольства СССР в Берлине (заместителя посла). Приступил я к исполнению обязанностей 10 мая 1987 года. Перед отъездом в ГДР у меня состоялись  консультации в ЦК КПСС, который продолжал оставаться определяющей внешнеполитической инстанцией Советского Союза, и с руководством МИД СССР. В их ходе я не почувствовал особого беспокойства по поводу ситуации в восточногерманской республике. Никто не предчувствовал событий, которые произойдут через два с половиной года и приведут к исчезновению ГДР. Конечно, все знали, что дела там идут не так, как хотелось бы, но это относилось ко всем социалистическим странам; кое-где ситуация была однозначно хуже (например, в Польше). По оценкам советского руководства, существовавшие в ГДР проблемы объяснялись главным образом тем, что ее лидер, Эрих Хонеккер, отказывался следовать путем преобразований, обозначенным М.С.Горбачевым. В Москве были убеждены, что стоит только Хонеккеру начать реформы по типу тех, которые вошли в историю под названием «перестройка», как все трудности ГДР исчезнут. Однако давить ни на Социалистическую единую партию Германии (СЕПГ), ни на другие братские партии Горбачев не хотел. В своем кругу он неоднократно повторял, что товарищи из социалистических государств несут полную ответственность за свои страны, лучше знают обстановку у себя дома и контролируют ситуацию. Эта линия на абсолютное невмешательство была в своей основе верной. Однако с течением времени она выродилась в примитивный и разрушительный тезис: «Каждый умирает в одиночку». Последствия известны.

Разумеется, приехал я в Берлин страстным сторонником перестройки – период брежневской геронтократии казался мне и моим современникам самым скверным, что могло произойти со страной, поэтому новаторский энтузиазм новых руководителей получил спонтанную поддержку населения. Тогда никому в голову не приходило, к чему может привести перестройка на практике. Уже в наши дни известный русский писатель Юрий Поляков с едкой иронией описывал это время так: «Свобода уже проникла в Отечество, но вела себя еще довольно скромно, точно опытный домушник: осторожно, бесшумно она обходила ночное жилище, примечая, где что лежит, прикидывая, что брать в первую очередь, а что во вторую, и нежно поигрывала в кармане ‘ножом-выкидушкой’ – на случай, если проснутся хозяева…»[1]. Осознание того, что дело идёт к крушению, пришло позже.

Практически сразу по прибытии в Берлин мы с женой почувствовали колебания политической почвы под ногами, которые стали более заметными по сравнению с прошлыми временами. Первые раскаты грома раздались через месяц после нашего приезда в Берлин. На Пасху, которая пришлась в тот год на 7 – 8 июня, на обширной лужайке перед зданием рейхстага в Западном Берлине проводился большой фестиваль рок-музыки, на который съехались наиболее популярные группы со всей Западной Европы. Поводом для фестиваля были празднества по случаю 750-летия Берлина, которые отмечались в обеих частях города, причём с гораздо большим размахом в столице ГДР. Организаторы концертов у рейхстага развернули часть мощнейшей акустической аппаратуры, смонтированной у Бранденбургских ворот, в сторону Восточного Берлина, чтобы, по их словам, «дать насладиться» также любителям рока из столицы ГДР, которые не могли присутствовать на фестивале физически. Успех был поистине оглушительным – и в посольстве, и в наших жилых домах после начала концертов мы практически не слышали друг друга и были вынуждены либо кричать, либо обмениваться записками. Спасало только то, что суббота 6, когда начался фестиваль, и воскресенье 7 июня были выходными днями, что позволяло на время отлучаться из посольства, но нечего было и думать заснуть до завершения выступления музыкантов, затягивавшегося каждый вечер далеко за полночь. В понедельник 8 июня пришлось отменить традиционное утреннее совещание дипломатического состава под руководством посла.

Что же касается восточноберлинских любителей рока, то поначалу их интерес к концертам был не очень велик, несмотря на назойливую рекламу фестиваля по радио и телевидению Западного Берлина, передачи которых свободно принимались в ГДР. Вечером 6 июня у Бранденбургских ворот собирались разрозненные группки молодёжи, которые послушно расходились после того, как усиленные наряды полиции ГДР разъясняли им, что они находятся в приграничной зоне. 7 июня группы молодёжи стали гуще и многочисленнее, но трудностей у полиции, требовавшей соблюдения правил поведения в полосе безопасности, по-прежнему не возникало. Ситуация круто изменилась вечером 8 июня, когда кому-то из начальников в Восточном Берлине пришла в голову гениальная мысль наглухо блокировать подступы к стене. (Впрочем, возможно, что полицейские верхи располагали сведениями о готовящихся провокациях; не исключено также, что такую информацию им подкинули). В силу того, что Бранденбургские ворота считаются символом Берлина, они рассматривались в качестве наиболее уязвимого участка стены и привлекали особое внимание как противников режима, так и правоохранительных органов. Заградительный барьер на Унтер-ден-Линден был выставлен как раз напротив нашего посольства, почти на уровне моего рабочего кабинета. Так что у меня была возможность хорошо видеть всё происходящее. К 9 часам вечера аллея с восточной стороны полицейской цепи была, насколько хватал глаз, запружена многотысячной толпой. Многоголосый хор, заглушая транслируемую музыку, повторял: «Долой стену!» («Die Mauer muss weg!») и «Горби, Горби!». Рассеять демонстрацию удалось где-то к полуночи. Впечатление от случившегося было самым тяжёлым. На душу легло ощущение неблагополучия, зыбкости, надвигающейся катастрофы.

Четыре дня спустя прояснились глубинные взаимосвязи всего происходившего. В пятницу 12 июня у Бранденбургских ворот (с западной стороны) состоялось публичное выступление прибывшего в Западный Берлин тогдашнего президента США Рональда Рейгана. Американский визит высшего уровня должен был компенсировать «отставание» Западного Берлина по части масштабности проводимых по случаю городского юбилея торжеств. Особое значение придавалось речи американского президента на митинге у стены (на самом деле это был не митинг, а скорее «торжественное заседание» под открытым небом, поскольку присутствовала лишь тщательно отобранная публика; вся аллея, служащая западным продолжением Унтер-ден-Линден и в 1953 году наречённая «улицей 17 июня», была герметически перекрыта). Рейган оправдал ожидания и допустил несколько эпатирующих высказываний. Наибольшую известность приобрёл его призыв, адресованный советскому лидеру: «Г-н Горбачёв, откройте эти ворота! Снесите эту стену!». Cпонтанная демонстрация жителей Восточного Берлина практически под этими же лозунгами, состоявшаяся несколько дней назад в каком-то километре от трибуны, на которой стоял сейчас президент США, как бы подкрепляла притязание Рейгана на право говорить от имени всех берлинцев.

Правда, реакция немцев на слова американского президента была не совсем такой, на какую он рассчитывал. Разумеется, ему похлопали, тем более что он с самого начала вспомнил о плане Маршалла 1947-1948 гг., который стал разгонным толчком западногерманского «экономического чуда», и о заявлении Джона Кеннеди «Я тоже берлинец!», сделанном по-немецки в Западном Берлине в разгар одного из берлинских кризисов. Оба эти момента были чрезвычайно популярны в Западной Германии, где с ними связывалась защита ФРГ от давления со стороны Советского Союза. Однако в 1987 году все знали, что стена продолжает стоять не потому, что этого хотят вожди перестройки, а потому, что руководство ГДР и прежде всего Эрих Хонеккер категорически против каких бы то ни было послаблений в режиме границ ГДР. По этой причине речь Рейгана привычно зачислили в разряд «шоу-эффектов», на которые он был так горазд. «Нью-Йорк таймс» сообщила на следующий день о разочаровании советников президента той «тепловатой реакцией», которую вызвала его речь в ФРГ[2]. Еще меньше отклика она встретила в ГДР, где точно знали о расстановке сил в социалистическом сообществе и связывали свои надежды на позитивные изменения в республике как раз с либеральными новациями Горбачёва.

Может быть, поэтому в верхах ГДР и СССР недооценили знакового значения демонстрации 8 июня 1987 года на Унтер-ден-Линден и постарались поскорее забыть о ней. О том, чтобы извлечь из случившегося какие-либо политические уроки, даже речи не было. Все было сочтено «недоразумением». Посольство честно доложило в Москву об обстоятельствах ЧП, получило из окружения Горбачева очередное указание «Не драматизировать!» и тоже предало инцидент забвению. В дальнейшем происходило то же самое. Посольство информировало о постепенно становящихся массовыми демонстрациях в Берлине, Лейпциге, других городах ГДР с требованиями реформ и упрощения условий для заграничных поездок, но в Москве по-прежнему не обращали внимания на эти сигналы неблагополучия. Как оказалось, подобная позиция была серьезной ошибкой.

7 октября 1989 года исполнялось 40 лет с момента провозглашения ГДР. Юбилеи восточногерманской республики обладали значением, несравнимым с годовщинами любой другой социалистической страны. Никто не мог поставить под вопрос существование Польши, Венгрии, Болгарии даже в случае смены в них общественного строя. Однако для ГДР смена строя, на которой настаивала оппозиция, могла бы вызвать сомнения относительно смысла дальнейшего отдельного существования республики. Гарантом самостоятельности ГДР был и оставался Советский Союз. Отсутствие лидера СССР на юбилее республики было бы сразу же истолковано как отказ поддержать ГДР. Приезд Горбачева – этот, казалось бы, совершенно понятный и необходимый жест солидарности СССР с  его важнейшим союзником в Центральной Европе – потребовал тем не менее многих усилий со стороны посла и посольства. В конце июля посол В.И.Кочемасов смог информировать нас, что визит генерального секретаря ЦК КПСС в Берлин предположительно состоится, но только 16 сентября он сообщил: «Вопрос о визите М.С.Горбачева решен окончательно. Из Москвы просят материалы к визиту».

20 сентября побывавший в Москве посол был принят Горбачевым. По возвращении Кочемасов передал слова генсека: «ГДР сейчас для нас настолько важная страна, что не при каких обстоятельствах нельзя позволить, чтобы её расшатали». Посол добавил: «В Москве большое беспокойство по поводу обстановки в ГДР. Одна забота – удержать ГДР». В преддверии визита посольство постоянно информировало Центр о том, как развиваются события в республике. О тональности наших сообщений дают представление сообщения посла на утренних совещаниях дипсостава.

3 октября он говорил: «[Тревожна] оценка обстановки с беженцами [из ГДР] – ошибка друзей в том, что они затянули принятие решения. […] Друзья несут существенные потери экономически и политически. Прогноз: за год будет более 100 тысяч “выездников”. Их состав: молодёжь (до 40 лет), рабочие, инженерно-технический состав. До возведения Берлинской стены уходило ежегодно 160 тысяч человек. Налицо нажим психологического порядка со стороны западных средств массовой информации. Способны ли друзья выработать концепцию преодоления создавшегося положения?» 5 октября, то есть накануне приезда Горбачева: «Положение в республике – общество в состоянии напряжённого ожидания. […] Есть подготовка к эксцессам в Берлине, в том числе у Бранденбургских ворот. Предсказать что-либо трудно. При политбюро ЦК СЕПГ действует штаб по поддержанию общественного порядка в республике. Подобного не было с 1953 года».

В ходе поездки в Берлин Горбачев воздержался от того, чтобы публично выразить безусловную поддержку ГДР. Уникальную возможность по случаю 40-летия республики откровенно поговорить «по душам» напрямую с гражданами ГДР советский руководитель не использовал. Правда, во время беседы с членами политбюро ЦК СЕПГ 7 октября Горбачев высказал мнение, что в ГДР будет легче начать перестройку, чем это было в СССР: «У вас нет такой напряженности в социально-экономической сфере[3]. Но принять решение о политических переменах – это тоже очень нелегкое дело. Вас ожидают времена, которые потребуют мужественных решений». Но и эта ключевая фраза утонула в многословном повторении банальных истин.

На обратном пути в аэропорт вечером 7 октября 1989 года Горбачев счастливо избежал встречи с антиправительственными демонстрациями. Однако тот факт, что люди вышли на улицы в переполненном полицией и сотрудниками госбезопасности Берлине, показал, что кризис приобретает необратимый характер. Перед отлетом генеральный секретарь ЦК КПСС передал через посла указание: не надо подталкивать друзей; они сами за все отвечают; пусть обсуждают и решают.

В итоге приезд чрезвычайно популярного среди населения ГДР Горбачева не стал вкладом в стабилизацию обстановки в республике. На утреннем совещании дипсостава 9 октября посол констатировал: «Положение серьезное и продолжает ухудшаться. [Происходит] политизация оппозиционных выступлений. Друзья очень обеспокоены. В Дрездене [было] 4 тысячи манифестантов. У них [преобладало] агрессивное поведение. Понадобилось 7 батальонов внутренних войск, чтобы успокоить толпу. В Плауэне, Карл-Маркс-штадте начиналось с малого, а потом собрались огромные толпы. [Налицо] тенденция к консолидации оппозиционных групп. Набирает силу “Новый форум”. Лозунги “Горби, Горби!” имеют двоякое значение. В ГДР самая серьёзная обстановка с 1953 года».

Ночь ночей

Непосредственная предыстория падения стены началась 1 ноября 1989 года, когда новое руководство СЕПГ во главе с Эгоном Кренцем отменило введенный накануне 40-летия республики запрет на выезд граждан республики в социалистические страны без специального разрешения властей. Упрощение условий для поездок в ФРГ занимало одно из первых мест в списке требований демонстрантов на улицах городов ГДР. После отмены запрета на выезд в социалистические страны Кренц поручил спешно подготовить новый текст закона о выездах, который должен был учитывать пожелания населения и привнести успокоение в растревоженный политический улей Германской Демократической Республики. Между тем восстановление безвизового режима выезда привело к возобновлению бегства населения – на этот раз через территорию Чехословакии. Этот маршрут был короче; кроме того, эмигранты могли забрать с собой автомашины. С 4 по 6 ноября границу ЧССР с Баварией пересекли 23 200 граждан ГДР, не запрашивавших разрешения властей на переезд в ФРГ. Дороги на севере Чехословакии от Дрездена до Западной Германии оказались блокированными бесконечным автомобильным потоком из ГДР, что вызывало недовольство местного населения. Пражское руководство потребовало от Кренца «навести порядок»; в противном случае оно пригрозило закрыть границу с ГДР с чехословацкой стороны. Осуществление этой угрозы могло бы вызвать самые серьезные последствия для ГДР, внутриполитическая обстановка в которой все более накалялась. Надо было действовать – и действовать быстро.

7 ноября послу СССР В.И.Кочемасову позвонил Кренц; затем посол был приглашен к министру иностранных дел ГДР Оскару Фишеру. И Кренц, и Фишер, ссылаясь на ненормальную ситуацию, сложившуюся в северной части Чехословакии, объявили о предстоящем принятии ГДР срочных мер. Фишер уточнил, что политбюро ЦК СЕПГ склоняется к следующему решению проблемы: на территории ГДР близ схождения границ ГДР, ФРГ и ЧССР будет открыт контрольно-пропускной пункт специально для лиц, выезжающих в ФРГ на постоянное жительство; этим лицам не придется добираться до Западной Германии через третьи страны; при этом формальности будут сведены к минимуму. Данную часть будущего закона о выездах предполагается ввести в действие немедленно, не дожидаясь его принятия Народной палатой в целом. Но до окончательного решения политбюро ЦК СЕПГ хотело бы выяснить мнение советского руководства на этот счет.

Вернувшись в посольство, Кочемасов информировал по телефону министра иностранных дел СССР Э.А.Шеварнадзе об обращении Кренца и Фишера. Тот сказал: «Если друзья считают это возможным, то возражений с нашей стороны не будет», однако дал указание проработать вопрос на уровне экспертов. 8 ноября в посольстве состоялось совещание старших дипломатов для обсуждения идеи, высказанной Кренцом и Фишером. Как и можно было ожидать, общее мнение сводилось к тому, что нам ни в коем случае нельзя вмешиваться и предписывать руководству ГДР, как оно должно справляться с кризисом, возникшим не без его собственной вины. На том и порешили. Об итогах совещания мы сообщили в Москву, где еще продолжался двухдневный праздник по случаю очередной годовщины Октябрьской революции. Между собой мы называли фишеровский проект «дыркой в границе».

Утром 9 ноября по два представителя от МВД и МГБ ГДР приступили к окончательной доработке смягчающего условия выезда граждан ГДР текста, которому решено придать форму постановления Совета министров республики. При этом по не вполне ясным причинам были значительно расширены рамки намеченного урегулирования[4]. Подготовленный проект предписывал свести к минимуму (практически отменить) все формальности  при выдаче разрешений на выезд для всех категорий поездок и через все контрольно-пропускные пункты границ ГДР. При этом была допущена грубейшая юридическая ошибка: статус линии секторального разграничения в Берлине отнюдь не был тождественен статусу границы между ГДР и ФРГ. Лишь последняя находилась в сфере компетенции правительства ГДР (с некоторой поправкой на общие интересы Организации Варшавского договора, поскольку эта граница являлась линией непосредственного соприкосновения обоих военно-политических блоков). Но в отношении секторального разграничения между Восточным и Западным Берлином действовало Четырехстороннее соглашение от 3 сентября 1971 года, согласно которому все вопросы, касающиеся Берлина в целом, оставались в ведении четырех держав – США, Франции, Англии и Советского Союза. Это означало, что ГДР не обладала здесь решающим голосом. Любые шаги, затрагивавшие в той или иной мере Западный Берлин, были допустимы только по согласованию с Москвой, за которой сохранялось «последнее слово». Однако в результате творческого порыва авторов текста постановления Совета министров ГДР возникла ситуация, при которой не только отсутствовало согласие Москвы, но она даже не знала о намерении ГДР практически восстановить свободное сообщение между Восточным и Западным Берлином.

Дело было совсем не в том, что советское руководство стало бы возражать против открытия стены — в Москве понимали, что с ней надо кончать как можно скорее. Однако существовали элементарные правила межсоюзнических отношений. С любой точки зрения было недопустимо создавать впечатление, что СССР поставлен перед свершившимися фактами и «потерял лицо». Москва должна была получить возможность заранее предупредить представителей трех западных держав, а также своих партнеров в Западном Берлине о предстоящей либерализации режима перехода линии секторального разграничения. Ведь было ясно, что такая либерализация неминуемо приведет к резкому росту числа эмигрантов из ГДР, которых необходимо перевозить, размещать, снабжать западногерманской валютой и т.д. – все это входило в компетенцию администрации Западного Берлина, в функциях которой причудливо переплелись полномочия оккупационных властей и местных выборных органов. Естественно, Западному Берлину требовалось время, чтобы подготовиться к наплыву гостей из ГДР.

Тем не менее советское посольство узнало о масштабах принятого ГДР решения вместе со всем остальным миром из передачи восточногерманского телевидения, освещавшего пресс-конференцию члена политбюро ЦК СЕПГ Гюнтера Шабовского вечером 9 ноября. Тот битый час рассказывал об итогах второго дня работы проходившего трехдневного пленума ЦК СЕПГ и лишь под самый конец довольно сбивчиво изложил содержание постановления, которое формально еще даже не было утверждено Советом министров ГДР. Шабовский упомянул о том, что либерализация условий пересечения границ охватывает все категории выезжающих и все пограничные контрольно-пропускные пункты ГДР, но ошибочно утверждал, что в силу данное постановление вступает немедленно. На самом деле разработчиками предусматривалось, что режим либерализации начнет действовать на следующий день, 10 ноября. Вечером 9 ноября пограничники ГДР еще не успели получить каких-либо указаний на этот счет. Путанные объяснения Шабовского дали западным средствам массовой информации простор для самых фантастических домыслов: скоро они стали утверждать, что линия секторального разграничения уже открыта для свободного прохода и каждый житель Восточного Берлина может в этом сам убедиться, если придет к стене. У КПП стены собрались огромные толпы людей, которые требовали, чтобы их пропустили в Западный Берлин без всяких формальностей в соответствии с заявлением Шабовского. К счастью, пограничники махнули рукой на имевшиеся у них инструкции, предписывавшие любой ценой не допускать несанкционированного перехода границы, и открыли шлагбаумы. Стена пала.

Решение открыть стену приняло само руководство ГДР (возражений со стороны Советского Союза не было: 10 ноября Горбачев в специальном устном послании поздравил Кренца с этим «мужественным шагом»). Однако возникшая в этой связи возможность привлечь симпатии населения на свою сторону им использована не была. Высших представителей республики не было с народом перед КПП; не удосужились они и выступить с пояснениями или комментариями по телевизору. В последующие дни вождей ГДР также не было видно. Первым представителем власти, показавшимся на публике, был присутствовавший в воскресенье 12 ноября на открытии нового КПП на Потсдамер-плац обер-бургомистр Восточного Берлина Эрхард Крак — политик, прямо скажем, далеко не первого плана (с западной стороны на Потсдамер-плац пришел президент ФРГ Рихард фон Вайцзеккер). Тогдашнее руководство ГДР своими руками дало повод утверждать, будто свобода поездок была ему навязана против его воли. Это явилось одним из основных факторов скорого ухода послехонеккеровских деятелей с политической арены. В открытии Бранденбургских ворот в декабре 1989 года — наряду с Гельмутом Колем — принял участие новый председатель Совета министров ГДР Ханс Модров (он был избран парламентом ГДР 13 ноября). Однако это не могло исправить политического ущерба, уже причиненного добровольным «затворничеством» верхнего эшелона республики.

Падение стены означало неоценимый шанс для всех — для Берлина, для немцев в целом, для Европы и для мира. Но использовали этот шанс далеко не все. Берлин сразу восстановил свою целостность; формально после 9 ноября еще существовали раздельные муниципальные власти в обеих частях города, но на практике все определял западноберлинский Сенат. За Берлином последовала вся Германия — менее через год после 9 ноября ГДР вошла в состав ФРГ. В то же время европейский континент не сумел стать Большой Европой, тесно связанной с демократической Россией. Все, что было достигнуто за истекшие 20 лет, — это «увеличенная Малая Европа», чей голос пока не очень слышен в мировых делах. Между тем вклад Большой Европы абсолютно необходим для строительства нового мира, отвечающего вызовам XXI столетия. Решение этих задач остается нам на будущее.

О праздновании юбилея

Тон празднеств по случаю 20-летия падения Берлинской стены был задан Западом, точнее Соединенными Штатами. Этот тон определял практически все речи и печатные материалы, посвященные юбилею. На мой взгляд, наиболее обстоятельно и откровенно суть пропагандируемого тезиса сформулировал  Жан д'Ормессон в статье, опубликованной в парижской «Фигаро» 8 ноября 2009 года. Смысл его довольно пространного текста заключался в следующем пассаже, связанном с риторическим вопросом автора относительно причин, по которым полиция ГДР не разогнала митинг 4 ноября в Берлине[5]. (Вопрос действительно чисто риторический, поскольку власти ГДР дали официальное разрешение на проведение митинга). «Так что же произошло?» — пишет по этому поводу д'Ормессон и отвечает самому себе: «А произошло нечто потрясающее, остававшееся долгое время незамеченным: Соединенные Штаты и свободный мир выиграли эту Третью мировую войну, которая так и не состоялась. Они выиграли „холодную войну“». И дальше следует перечень имен «героев» этой войны — президент США Рональд Рейган, папа Иоанн-Павел II, Солженицын, Горбачев... Однако, если хорошенько подумать, то нетрудно будет понять, что раздавать лавровые венки «победителям» в несостоявшейся войне — пустое занятие. Дело не в мнимом поражении Советского Союза, а в банкротстве его тогдашнего руководства, какими благими намерениями оно ни пыталось бы объяснять свои действия или бездействие. В конце концов, после всех потрясений 90-х годов новая Россия, неизмеримо более слабая, чем прежний СССР сумела, благодаря разумному правлению, добиться в начале XXI века восстановления уважаемого места в мире. Впрочем, и д'Ормессон вынужден к концу своей статьи признать фиаско политики перестройки: «История движется очень быстро. Стена пала 9 ноября 1989 года. Менее чем год спустя, 3 октября 1990 года, канцлер Гельмут Коль провозглашает объединение Германии. Еще годом позже Горбачев покидает власть. СССР стерт с карты мира»[6].

Все средства массовой информации Запада были мобилизованы, чтобы представить Берлинскую стену только как средство пресечь бегство населения из ГДР. К сожалению, российские телеканалы также почти полностью поддержали подобную интерпретацию. Бесспорно, у стены была важная функция, направленная «вовнутрь», но она не была единственной. Стена имела также весомое защитное предназначение. Об этом сегодня почему-то не принято говорить, но в условиях «холодной войны» Западный Берлин на деле превратился в важнейший центр враждебной деятельности против ГДР, СССР и других социалистических стран. Город буквально кишел агентами самых разнообразных спецслужб и секретных организаций, большая часть которых финансировалась из частных источников и не контролировалась никем, даже тайной полицией «собственного» государства. На деятельность многотысячной агентуры возлагались большие надежды, причем не только по части шпионажа и вербовки потенциальных изменников. Считалось вероятным, что глубоко законспирированная сеть агентов в ГДР сумеет при случае организовать вооруженное восстание, которое затем перекинется на соседние Польшу, Чехословакию, Венгрию. Лишь после возведения стены был окончательно поставлен крест на этих авантюрных планах, осуществление которых грозило стать прелюдией реальной Третьей мировой войны. Именно стена принудила Запад сделать из нужды добродетель: ФРГ пересмотрела свою линию на силовую ликвидацию ГДР, германо-германские отношения нормализовались, ООН единогласно приняла оба германских государства в свои члены. Серьезные исследователи на Западе считают, что возведение стены спасло Германию от гражданской войны, которой не удалось избежать в других странах, оказавшихся разделенными после Второй мировой войны (например, Корея и Вьетнам). Ситуация в Европе приняла, наконец, стабильный характер. Было бы неправильно забывать, что стена сыграла в истории не только отрицательную роль.

Сразу после юбилея мне в руки попалась любопытная статья в еженедельнике «Русская Германия», издающемся в Берлине для русскоязычной диаспоры в ФРГ[7]. Текст, написанный сотрудницей редакции еженедельника Светланой Бильской, привлек мое внимание своеобразным углом зрения, под которым она рассматривала не только минувшие празднества, но и само событие двадцатилетней давности, очевидцем которого она была. Судя по всему, автор был то ли членом семьи военнослужащего Советской армии, то ли вольнонаемным служащим Западной группы войск (возможно, преподавателем в одной из средних школ при ЗГВ в Потсдаме). Ради полноты картины стоит привести эту статью практически целиком.

Рассказ Бильской начинается так: «„Ангела Меркель в тот четверг сходила в сауну, выпила пива в баре; Горбачев 'хорошенько выспался'; Франсуа Миттеран 'испугался'; Гельмут Коль был застигнут врасплох. А вот что делала в день падения Берлинской стены ты?“ — с улыбкой спросил меня знакомый. Ну, я в тот день еще ничего не знала, а вот на следующий сидела у телевизора в „своем“ Потсдаме после работы и с любопытством, тревогой и растерянностью смотрела репортажи. Помню, испытывала стыдящуюся жалость к людям, которые — пусть уж они меня простят! — как стадо из загона, давясь, ринулись то ли на волю, то ли к яслям-кормушке. Казалось, что они телами своими способны сокрушить стену, пройти сквозь нее, лишь бы ворваться. Осознавала ли я, что падение стены — это конец ГДР? И чем это оборачивалось для ее жителей, для страны в стране — Группы советских войск, для меня лично? В тот миг — нет. Смутно лишь понимала, что день падения стены стал первым днем вывода советских войск из Германии.

Об этом времени можно рассуждать-рассказывать томами, а у меня „под рукой“ всего горсть абзацев. Падение стены — действительно эпохальное событие: нелепость и мерзость бетонированного загона не поддается сомнению. Как не поддается уже сомнению и проигрыш того социализма, который пытались построить за стенкой СССР и его „братья“. Единственно, в чем я по-прежнему сомневаюсь, так это в цене. А она — это погребенные под стеной судьбы маленьких людей, что в Германии, что в бывших странах Союза. Людей, которые не были готовы к глобальным встряскам, которые — пусть и слабовольно — не хотели никаких изменений, боялись их и вполне довольствовались тем, что имеют. Кто обращает внимание на летящие щепки, когда из срубленных, обтесанных бревен строится новый дом, правда? Только вот жаль Франка, попавшего под жернова истории и не сумевшего остаться, как при ГДР, уважаемым инженером. Труд-то любой почетен, на заработанные деньги можно теперь купить много бананов, но куда деть память и опыт проклятого инженерского прошлого, выброшенного стеной в мусор, который он теперь старательно убирает? Или же Ингрид, которая, упрямо наклонив голову, обещала: „Мы еще покажем западникам, как умеют работать гедеэровцы! Мы еще заставим себя уважать!“ А фирму ее сжевали через два года: мешала осваивать „дикий Восток“. Ладно, чиновники, номенклатура — те, как известно, народ мимикрирующий, затерли середку прежнего флага[8] и снова у дел. А вот тысячи неподтвержденных дипломов по одной только причине, что для их получения в обязательном порядке учили и сдавали идеологически „неправильные“ предметы?[9] И, соответственно, тысячи профессионалов, оставшиеся без работы (которые потом и по этой причине пополнили ряды НДПГ[10])? А выброшенные за борт — будто в страхе за бунт на корабле — офицеры гедеэровской армии, полицейские? А в день оказавшиеся нерентабельными сотни предприятий с их тысячами людей? А в миг ставшие ненужными детсады, молодежные лагеря, профсоюзные, как тогда говорили, здравницы?»

Бильская продолжает: «Молодежи было легче, это факт. А тем, кто прожил в ГДР 30-40 лет? Возьмите одну крохотную жизнь 60-летнего, в день падения стены, человека. Подсчитайте по годочкам. Родился в 1929-м, первый „приход в сознание“ — Гитлер, детство-хайль, потом война, бомбежки, голод, послевоенная разруха — и раздел. Но после этого — наконец-то работа, скромный, но уверенный достаток. Да, чужие солдаты в нелепых шинелях-мешках, ворующие яблоки и велосипеды[11]; да, грохот чужих танков, ползущих на полигон и с полигона; да, первый на деревне лоботряс, ставший при новой власти чванливым начальником; да, тупые лозунги, за которые и по сегодня стыдно; да, стена в Берлине — от своих же, немцев; да, мир, сузившийся до СССР, Польши, Чехословакии, ну еще Болгарии... Зато работа, домик, по пролетарскому блату отданный тебе государством (и отобранный в 89-м прежним хозяином-весси[12]), спокойное будущее детей и даже гордость за самую крутую среди „социалистов“ страну: сами смогли, сами построили, немец — он при любой власти построит и газон разобьет! После „предисловия“ юности не так уж и мало. Тем более что ряд „да — зато“ можно продолжить. Только вот все снова обрушилось, и в 60 лет — навсегда».

И о самом наболевшем: «Ну, ладно, предположим, это немецкие внутренние разборки. А вот тех российских офицеров и их жен-детей, которых вывозили из Группы в чистое поле, в палатки, спешно гнали, как заключенных по этапу, разламывая судьбы по хребту и наживаясь политически, финансово на хаосе, — их не жаль? Сами немцы не верили, что так неприлично быстро и так мизерно дешево „отделались“ от полумиллионного войска победителей.

Словом, 9 ноября — день, конечно, торжественный. И все же, мне кажется, честнее было бы не воспевать его, ставшего результатом внешнего и внутреннего толчка и давшего в свою очередь толчок тектоническим подвижкам на огромном мировом пространстве, безоблачно благородным и красивым. Не все прошли сквозь стену»[13].