Язык: Русский     Français     Anglais     Поиск по сайту:

"Северный Кавказ в историческом пространстве и времени"

Date de publication: 23.09.2013



 СЕВЕРНЫЙ КАВКАЗ В ИСТОРИЧЕСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ И ВРЕМЕНИ

 

1. СЕВЕРНЫЙ КАВКАЗ В ПРОСТРАНСТВЕ

1.1. Северный Кавказ – горная страна? Кавказцы – горцы?

Кажется очевидным, что главное в географической характеристике регион Кавказа – это его ландшафт горной страны.  Главный Кавказский хребет служит и основным маркером для выделения региона из окружающего географического пространства и отправным пунктом его внутреннего членения на Северный и Южный Кавказ.

Но даже с точки зрения физической географии значительные территории и Северного и Южного Кавказа представляют собой низменности.

А с точки зрения географии этносоциальной даже в весьма далеком прошлом не все жители этой горной страны идентифицировались как «горцы». Такое обозначение закрепилось в российской политической и культурной традиции за народами Северного Кавказа. Значит ли это, что они остаются «горцами» и сегодня? Ситуация существенно сложнее.

Еще в XVIII  веке разворачивается процесс перемещения горцев на равнину. Он продолжился и после включения Северного Кавказа в состав Российской империи, приобрел значительную интенсивность и масштабы в советский период, и продолжился в постсоветское время.

Таким образом, подавляющее большинство населения республик Северного Кавказа сегодня не являются горными жителями. Но это не значит, что они уже перестали быть «горцами». Во-первых, горные территории Северного Кавказа не обезлюдели, и это не позволяет местным народам оторваться от своих горских корней. Во-вторых, ментальные стереотипы и социальные установки вряд ли меняются так же быстро как место жительства. Современные «равнинные» северокавказцы – это скорее горцы, осваивающие новое жизненное пространство.

Здесь, как и во многом другом, проявляется, что источник большинства проблем современного Северного Кавказа – не в изначально присущих ему «особенностях», а в тех изменениях, которые происходят в регионе со всеми его особенностями и вокруг него.

1.2 . Северный Кавказ – полиэтничный  регион?

Еще одно общепринятое представление – это полиэтничный характер региона. Некоторые говорят об уникальности Северного Кавказа, но чаще просто отмечают его принадлежность к числу регионов мира с наибольшим языковым и культурным разнообразием.

Если говорить в терминах культурно-языковых общностей, то суждения об особой пестроте этнического состава населения Северного Кавказа представляются несколько преувеличенными. В целом на Северном Кавказе представлены дагестанская, нахская, иранская, тюркская, адыго-абхазская общности. Разумеется, каждая из этих общностей в свою очередь вмещает в себя более мелкие этнокультурные и социально-территориальные единицы. Но само по себе это обстоятельство мало, что объясняет в региональной социально-политической ситуации. Сегодня многие области собственно центральной России, не говоря уже о столичных мегаполисах, мало уступают по «полиэтничности» Северному Кавказу.

Что же отличает северокавказскую полиэтничность?

Во-первых, здесь этничность в меньшей степени базируется на культурно-отличительных чертах той или иной группы, а в большей – на сознании укорененности каждой из них на определенной территории, на связи «земли и людей». В этом контексте каждая – пусть самая малочисленная  этническая группа находит основания для притязания на «равенство» с любой другой – пусть самой многочисленной группой, причем речь идет не о равенстве прав индивидов, а именно о равном статусе коллективов.

Во-вторых, административные единицы региона – это «национальные республики», этничность здесь политически маркирована и «межэтнические отношения» получают политическое наполнение.

В-третьих, в связи с упомянутым выше движением населения с гор на равнину и процессами урбанизации в регионе уже сформировалась «новая полиэтничность», которую характеризуют сложность и динамизм, столкновение традиционных и современных элементов идентичности, переплетение культурных, экономических и политических интересов этнических групп.

В-четвертых, в результате сокращения русского населения и прекращения миграционного притока из-за пределов региона произошло снижение уровня полиэтничности населения республик Северного Кавказа, но это как раз породило ряд проблем в их эконмическом и культурном развитии.

Кавказоведы хорошо знают, что этно-конфессиональная мозаика покрывает более крупные социокультурные провинции, формирующие «материковую» структуру региона. Его широтное деление на Северный и Южный Кавказ сочетается с меридиональным делением на Кавказ Восточный и Западный. На Северном Кавказе есть свой «восток» и свой «запад», которые существенно различаются по основным социальным параметрам.

«Восток» – Ингушетия  , Чечня, Дагестан – превосходит «запад»  – Адыгею, Карачаево-Черкесию, Кабардино-Балкарию, Северную Осетию – в 1,7 раза по территории, более чем в 1,8 раза по населению. Но доля городского населения на востоке гораздо ниже, а сельского выше, чем на западе. На востоке больше горных жителей, но почти не осталось русского населения, в то время как на западе оно и сейчас составляет свыше 30%. Восток представляет собой сплошной исламский ареал, и уровень религиозности населения здесь весьма высок. На западе сосуществуют ислам и православное христианство, а религиозность населения и общественный вес религии заметно ниже.

Наконец, специфическим аспектом этнических процессов в регионе является их сложное взаимодействие с проблемами религиозной жизни. И дело в наименьшей степени связано с этническим и конфессиональным разнообразием региона как константной чертой его писаной истории. Проблемы возникают не из того, что имело место всегда, а из того, что меняется сегодня в социальном и культурном укладе Северного Кавказа под влиянием более широких, поистине глобальных условий существования региона. 

1.3. Северный Кавказ в окружающем мире

1.3.1. Северный Кавказ – часть России

Можно начать с очевидного и формального. Территория Северного Кавказа – это часть территории российского государства, а его жители – российские граждане. Но подобно тому, как гражданин не принадлежит государству, а находится с ним в определенных отношениях, так и регионы федеративного государства находятся в определенных отношениях с федеральным центром и между собой. Эти отношения не сводятся к юридически зафиксированным нормам. Они живые, в них каждодневно воспроизводится, подтверждается и видоизменяется статус Северного Кавказа как части России. Специфически значимыми для региона здесь являются следующие факторы.

Регион весьма прочно интегрирован в экономическую систему и социальную инфраструктуру большой России. В хозяйственно-экономическом и в финансовом плане, «зависимость» Северного Кавказа от общероссийского рынка, от состояния российской экономики и от федерльного бюджета безусловна. Может быть еще важнее, что местные общества без оговорок принимают институциональные условия своей жизнедеятельности, задаваемые российским государством – его законы, административную систему, политику. Отклонения от этого правила, сколь значительными по количеству и крайними по форме они бы порой не оказывались, являются проявлениями индивидуального, а не общественного и не национального выбора.

Конституция РФ провозглашает полное равенство субъектов федерации в их отношениях между собой и федеральным центром. Между тем, представление о том, что республики являются воплощением «национальной государственности» соответствующих «титульных» народов, т.е.  несут в себе нечто особенное – идею национального суверенитета – кажется неискоренимым на Северном Кавказе.  При этом пребывание в составе России связывается не с утратой суверенитета, а с его реализацией, с собственным выбором, так что парадоксальная формула «суверенитет в составе» имеет здесь вполне реальный смысл. Эта формула является выражением живых, постоянно подтверждаемых отношений еще потому, что она насыщена историей.

В культурном пространстве России Северный Кавказ , прежде всего, его восточная часть, выделяется достаточно отчетливо. По сравнению с завершающим периодом советской эпохи роль этнокультурных и конфессиональных факторов личной и групповой самоидентификации существенно выросла. Но было бы ошибкой воспринимать Северный Кавказ как некий отдаленный периферийный регион России. Иногда забывают, что географически он очень близок к политическому, финансово-экономическому, культурному центру страны и тесно связан с ним транспортными коммуникациями. Профессиональное образование, профессиональная и деловая карьера, само существование в социокультурной среде современных мегаполисов все шире осваивается выходцами с Северного Кавказа. Жизнь значительной части населения в самом регионе все более насыщается элементами современной культуры. Северный Кавказ не является и не чувствует себя окраиной России.

1.3.2. Северный Кавказ – часть «Большого Кавказа»

Сказать, что Северный Кавказ – это часть Кавказа, значит повторить что-то не требующее повторений и в то же время совершенно недостаточное.

Географическое единство Кавказа всегда сочеталось с затрудненностью коммуникаций между его северной и южной частями; политическая неустойчивость связанная с внешними вторжениями и влияниями затрудняла становление здесь единой «мир-экономики»; цивилизационная, этническая и социальная разнородность порождала насильственные формы социальных взаимодействий. Но сознание культурно-исторической близости, наличие общего для всех народов «кавказского» уровня самоидентификации также не подлежит сомнению.

В результате постсоветского переформатирования кавказского пространства, основанного на политической институционализации национального существования сложилась современная дробная структура кавказского политического пространства с внутренними напряжениями и разновекторными геополитическими устремлениями. Северный Кавказ испытывает влияние и межгосударственных и внутренних для  тех или иных государств коллизий, порой вовлекается в эти коллизии.

Конфликты и расходящиеся интересы политически противопоставляют соседей друг другу, но одновременно связывают их, поскольку они вынуждены так или иначе искать способы совместного разрешения конфликтов. Возможная реакция этнополитических субъектов Северного Кавказа на государственные решения и возможные последствия протекающих в регионе процессов для общей ситуации на Кавказе должны учитываться государствами при построении своей политики. Реконструкция гуманитарного и культурного единства Кавказа теперь относится к сфере  межгосударственных отношений.

1.3.3. Северный Кавказ – в пространстве современного мира

Внутри региона Большого Кавказа в последнюю четверть века возникли новые барьеры, затруднившие контакты в ряде сфер общественной жизни, но одновременно Кавказ в целом и его северная часть в том числе оказались открыты для многообразного взаимодействия с глобальной культурно-идеологической средой современного мира. По сравнению с условиями информационной и социальной изоляции советского времени ныне и перед суверенными государствами, и перед отдельными индивидами, и перед местными обществами открылись новые возможности идеологического, политического и культурного выбора. Равным образом, у внешних сил появилось гораздо больше возможностей влиять на культурно-идеологические и политические процессы в регионе.

Прямая и непосредственная включенность Северного Кавказа в пространство современного мира нашла свое наиболее очевидное воплощение в «реисламизации» региона и привнесении в общественную жизнь ряда республик внутренних для мирового ислама коллизий. В этих случаях определенный выбор предлагается, а отчасти навязывается, тому или иному обществу в целом и потому он приобретает публичное и даже политическое звучание. Но не менее важно заметить, что картина культурных ориентаций, которая складывается в массовой социальной практике гораздо сложней и многообразней.

Таким образом, место Северного Кавказ в пространстве современного мира определяется не тем, где он локализован географически, а тем, что он пронизывается «силовыми линиями» глобальных взаимодействий и глобальной динамики. Его месторасположение уникально, но вызовы исторического времени, с которыми он сталкивается универсальны. Сегодняшние ответы местных обществ на эти вызовы и их перспективы можно осмыслить только в контексте исторического времени, в которое погружен Северный Кавказ.

2. СЕВЕРНЫЙ КАВКАЗ ВО ВРЕМЕНИ

2.1. Глубина исторического времени

Структуры гражданского и национального самосознания всегда коренятся в истории, а сама история и историческое сознание как фактор самоидентификации неустранимы из современной культуры.

И здесь необходимо помнить, что этногенез и этническая история современных народов Северного Кавказа характеризуются двумя важными в данном контексте чертами. Во-первых, независимо от многочисленных этнокультурных взаимовлияний и напластований, эти процессы протекали в пределах региона. Народы Северного Кавказа имеют неразрывную историческую связь с нынешней территорией своего проживания. Во-вторых, данные науки свидетельствуют, что на занимаемых кавказскими народами территориях надежно прослеживается культурная преемственность, уходящая в глубокую древность.

Современные народы Северного Кавказа – это действительно древние народы. Поэтому российские кавказцы наряду с общероссийской гордостью имеют собственную гордость и воспринимают себя как особые общности, со своей территорией, языком и религией и со своей историей, преемственностью культурно-бытовых традиций, кровно-генетической связью с предшествующими поколениями. Наверное, такая реальность – вещь глубоко укорененная и неустранимая.

2.2. История Северного Кавказа: природа ключевых событий

Ключевыми для исторической памяти и самосознание народов Северного Кавказа, для современных научных и политических дискуссий являются две группы событий прошлого:

- события сформировавшие этно-конфессиональную композицию региона;

- события, сформировавшие современный политический статус региона.

При самом кратком и поверхностном обзоре основных событий, относящихся к обеим этим группам нельзя не заметить некоторые их общие черты.

Наиболее важные, поворотные для истории региона события редко имели форму отдельных, четко фиксируемых политических действий, а чаще представляли собой конгломераты множества событий, целые эпохи перемен. Таковы были периоды «великого переселения народов», татаро-монгольского владычества, включения региона в состав Российской империи. Однозначно ясное оценочное отношение к таким «событиям» практически невозможно. А поскольку различные этнические и конфессиональные группы на современном Северном Кавказе могут идентифицировать себя с теми или иными участниками прошлых конфликтов, то становится понятной особая роль «исторического измерения» актуальных этнополитических проблем.

Действующими лицами ключевых событий прошлого редко выступают политически властвующие лица или государственные институты, а как правило, целые обществ и народы региона. В силу этого они практически никогда или крайне редко получали формальную политико-правовую фиксацию. Попытки легитимации современных политических притязаний связаны для них не с обращением к «текстам», имеющим политический авторитет и юридическую силу, а с трактовкой целых пластов  исторического опыта. Но этот опыт относится в значительной степени к «досовременным» формам политической организации и конфликтным формам взаимодействия с внешними силами.

Это тем более важно подчеркнуть, что большая часть важных событий отражала преимущественно не внутреннее, спонтанное либо сознательно направляемое развитие социальной и политической организации народов и обществ региона, а их взаимодействие, чаще всего столкновение с могущественными внешними силами. Опыт собственного социального творчества закреплен главным образом в легендарных и полулегендарных преданиях о становлении традиционного общественного порядка. Весь же период преобразования традиционных для Северного Кавказа систем экономики, общества и культуры, обретения ими их современного облика целиком проходил под определяющим воздействием Российского государства.

И в этот период произошли события, весьма остро переживаемые исторической памятью и породившие сложные последствия, но главное происходило в сфере социально-культурных процессов.

2.3. История Северного Кавказа: базовые процессы

2.3.1. Что представляла собой северокавказская традиция?

Современная этническая карта Северного Кавказа складывается в основных чертах к XV-XVI вв. Вместе с завершением в основных чертах процессов этногенеза северокавказских народов, сложился и более широкий культурно-исторический контекст, который в решающей степени предопределил пути их дальнейшего развития.

Северный Кавказ в целом так и не был включен в орбиту ни одной из великих современных цивилизаций. В масштабах всего региона не стала господствующей какая либо одна из мировых религий, не сформировалось ни одно крупное централизованное политическое образование, не получили развитие города, и городская культура не проникла в толщу общественной жизни. В социокультурном плане он остался самостоятельным, самобытным, но при этом как бы задержался в предыдущей эпохе. Необычайная устойчивость традиционных социальных институтов, норм и ценностей блокировала запуск механизмов цивилизационного саморазвития местных народов.

Вместе с тем, регион, начиная с XVI в. все глубже втягивается в орбиту геополитических интересов крупнейших соседних государств, принадлежащих к различным цивилизациям. Таким образом, обозначились предпосылки складывания специфических форм взаимодействия народов Северного Кавказа с окружающим миром, связанные с необходимостью каждый раз преодолевать цивилизационные расхождения и дисбалансы.

Одновременно формировались условия для глубокой трансформации традиционных обществ Северного Кавказа в результате их инкорпорации в государственную, общественную и культурную системы России. Это был длительный исторический процесс. С момента первых политических контактов (черкесское посольство в Москву 1552 г) и до окончательного включения Северного Кавказа в состав Российской империи (завершение Кавказской войны в 1864 г.) прошло более 300 лет.

2.3.2. Как происходила трансформация традиционных обществ на Северном Кавказе?

Включение народов Северного Кавказа в социально-экономическую, административно-политическую и культурную среду российского общества и государства привело к радикальному изменению основ и механизмов их исторического развития. В рамках этой эпохи тема «Россия и Кавказ» приобретает качественно новое звучание. В XVI-XVIII вв. основным мотивом в ней являлась проблема политического взаимодействия различных исторических субъектов, сохраняющих свою самостоятельность и самобытность. В период Кавказской войны – проблема совместимости в одном государственном организме существенно различных социокультурных систем. А после ее завершения основным мотивом становится проблема совместного развития, т.е. органичного включения Северного Кавказа в процессы российской модернизации.

По отношению к народам Северного Кавказа Российское государство на всем протяжении его «плотного» взаимодействия с ними выступало как фактор модернизации. Вопрос о специфике самой российской модернизации в этом контексте является вторичным – для традиционных или даже архаичных социальных систем Северного Кавказа она выступала единственным источником модернизационных импульсов.

С этой точки зрения выделяются три этапа, в рамках которых определенным образом сочетаются формы организации государственной власти в регионе и модели реформирования местных обществ. Первый из них соответствует имперскому пореформенному периоду (1860-е – 1917 г.), второй совпадает с советской эпохой истории России и третий - это нынешний, постсоветский или демократический этап политических и общественных изменений. Между первым и вторым этапами пролегает период «смуты» 1917-1920 гг., который выпадает из упорядоченного процесса преобразований и выступает как кризисная переходная фаза. Современный этап общественных трансформаций в России соединяет в себе черты революции (с проявлениями государственного распада) и элементы целенаправленной политики реформ. 

2.3.3. Что представляет собой северокавказская современность?

С конца 1980-х годов официальным содержанием политики правящих кругов России становится программа экономической и политической модернизации страны – переход к рыночной экономике и демократии. На первый взгляд, развитие событий на Северном Кавказе не просто расходилось, но прямо противоречило этой программе. Ситуация в регионе на протяжении 1990-х годов описывается по преимуществу в терминах этнического национализма и сепаратизма, межэтнической напряженности и конфликтов, религиозного фундаментализма и террористической угрозы.

Если рассматривать многообразные явления современного состояния Северного Кавказа в широком контексте исторического времени, как этап его собственного развития, то можно с уверенностью констатировать, что конец XX – начало XXI в. образует кризисный период в процессе его модернизации.

Региональный кризис конца XX в. есть кризис модернизации, но он вызван не культурным протестом традиционалистских социальных слоев и групп против осуществляемых государством модернизационных преобразований, а компенсирующей реакцией переходного общества незавершенной социально-культурной модернизации на условия резкого срыва процесса и крушения уже «освоенных» этим обществом политико-экономических форм модернизации.

Кризис модернизации и социально-политический кризис – взаимообусловленные, но не тождественные явления. Анализ ситуации и перспектив развития Северного Кавказа должен включать в себя серьезную проверку гипотезы о том, что социальные и культурные процессы в регионе выражают не кризисное состояние местного социума, а его активное приспособление к сложившимся в стране условиям с использованием социального ресурса традиционных этнических институтов и идеологического ресурса мусульманской религии.

Если эта гипотеза состоятельна, то не исключено, что Северный Кавказ надолго превратится в область устойчивого воспроизводства архаических по происхождению, но вполне функциональных социальных практик на периферии модернизационного процесса, в которой обеспечивается потребление плодов модернизации, но блокируется ее собственное развитие.

И это ставит вопрос  об обратимости и необратимости в результатах регионального социально-исторического процесса. 

2.3.4. Необратимое и обратимое в результатах исторического процесса

То, что произошло в стране в течение первого десятилетия XXI в., можно охарактеризовать как своего рода «революцию в революции». Основные результаты постсоветских преобразований сохранились, но от бурного либерального реформаторства власть перешла к их ревизии и консолидации, а на смену тотальному разгосударствлению и политической фрагментации пришло собирание и укрепление российской государственности.

В обществе и политических кругах страны нынешняя стабилизация иногда рассматривается как начало курса, направленного на реставрацию тех или иных сторон прежних порядков (будь то советского, либо имперского периода). Со своей стороны, программы деятельности активных общественных сил на Северном Кавказе также зачастую формулировались в «терминах прошлого» - этнокультурного возрождения, реабилитации репрессированных народов, преодоления последствий Кавказской войны. Впрочем, представление об обратимости результатов исторического процесса присутствовало в политических движениях, сопровождавших крушение советского блока весьма широко.

О французских аристократах, возвращавшихся из эмиграции в 1814 г. было сказано, что они «ничего не забыли и ничему не научились». Если бы современные народы Северного Кавказа заслужили такую же оценку, то у них не было бы будущего. Не надо забывать, но надо учиться.

Поэтому, моя позиция заключается в том, что социальный и политический опыт прошлого – это часть интеллектуального арсенала, который необходим для решения проблем настоящего времени. Он должен соотноситься с ориентирами на будущее, с базовыми общественными процессами, которые определяют для региона долговременную перспективы развития.

Такого рода базовые процессы – это глобализация и модернизация. Говоря о них часто забывают, что они представляют собой вызов, который встает не только перед Российским государством как политическим субъектом, но и непосредственно перед народами Северного Кавказа как социокультурными субъектами. Я же полагаю, что именно это обстоятельство задает критерии для оценок тех или иных конкретных явлений региональной общественной жизни и ориентиры для всех, кто так или иначе вовлечен в современную кавказскую политику.

В этом контексте я воспринимаю и проблематику обратимости и необратимости в истории региона. Насколько продуктивна была бы попытка связать решение современных проблем Северного Кавказа – проблем модернизации – с  реконструкцией прошлого? В какой именно предшествующей фазе политической и социально-культурной эволюции  местных народов и обществ можно обнаружить ресурсы более адекватные требованиям современной глобальной динамики, нежели те, что сформировались к настоящему времени в контексте общероссийского модернизционного развития?

Одним из примеров того, как актуализируется на Северном Кавказе взаимосвязь прошлого, настоящего и будущего является «черкесский вопрос».

 2.4. Необходимые пояснения: черкесы и Черкесия в прошлом и настоящем

Термин «черкесы» употреблялся в Европе, России и Турции в двояком смысле. В расширительном смысле он обозначал северокавказских (без Дагестана) горцев вообще. В узком смысле – один из народов Северного Кавказа, который сам себя называет «адыге». Это первоначальное, основное и более устойчивое значение термина «черкесы».

Соответственно, Черкесией принято называть историческую область, населявшуюся черкесами. В настоящее время черкесы составляют титульное население трех республик Северного Кавказа и в официальном обиходе имеют различную деноминацию: в Республике Адыгея – адыгейцы, в Карачаево-Черкесской республике – черкесы, в Кабардино-Балкарской Республике – кабардинцы. Тем не менее, единое самоназвание– адыге – сохраняется, а общая самоидентификация на протяжении последних десятилетий упрочивается.

Но сами черкесы воспринимают в качестве отличительной черты собственного национального существования то, что значительная, по всеобщему убеждению численно преобладающая часть черкесского народа проживает за пределами исторической родины – в Турции, Иордании, Сирии, Германии, США и т.д.

Многими это «рассеяние» воспринимается как аномалия национального существования, которая глубоко обусловлена исторически, но которая может и должна быть «исправлена». В этом усматривается суть «черкесского вопроса». 

2.5. «Черкесский вопрос»: ретроспектива

Если говорить не в терминологическом, а в содержательно-политическом плане, «черкесский вопрос» возникает в середине XVI в. как вопрос о международно-политическом статусе тех или иных черкесских территориально-политических образований в системе отношений России, Османской Турции и ее вассала Крымского ханства. Конфликты основных субъектов данной системы отношений и ее эволюция в конечном счете и привели к результатам, которые лежат в основе дискуссий по современному «черкесскому вопросу» - результатам Кавказской войны, завершившейся в 1864 году вынужденным переселением большинства черкесского населения Кавказа в пределы османской империи.

Для бытования ранней формы «черкесского вопроса», как оспариваемого статуса черкесов, характерно было то, что он инициировался внешними силами. Поскольку они преследовали геополитические цели, то «черкесский вопрос» практически никогда не определялся в этнических терминах и не привязывался ко всей исторической области Кавказа, населенной черкесами, – Черкесии – как к целостной территориально-политической единице. Предметом противоборства держав оказывались либо более широкие (Кавказ, Северный Кавказ), либо более узкие (Кабарда, Западная Черкесия) политико-географические и этнополитические единицы.

Условия Первой мировой войны, революций и крушения Российской и Османской империй создали для черкесского мира ситуацию неустойчивости и неопределенности. В этом смысле возникла объективная политическая почва для новой постановки «черкесского вопроса». Содержание, форма и результаты его актуализации отражали как наследие истории, так и реалии первой четверти XX в.

На исходе Кавказской войны ядро «черкесского вопроса» сводилось к фиксации территориально-политического статуса Западной Черкесии. Этносоциальные и этнодемографические последствия, а именно – выселение с территории Северо-Западного Кавказа черкесского населения вытекали из геополитических целей и военных соображений. Ситуация начала XX века демонстрирует обратное соотношение территориально-политических и гуманитарных (социально-демографических) аспектов «черкесского вопроса». Теперь он подразумевает определение статуса групп северокавказского («черкесского») населения, не укоренившегося окончательно в Османской империи.

«Черкесская проблема» формулировалась представителями интеллектуальных элитных слоев диаспоры и не сводилась к подкреплению военно-политических целей Турции. Она отражала реальный исторический опыт и их собственные представления и стремления. Были озвучены темы, которые формируют внутреннюю структуру, концептуальное пространство, в котором движется современный дискурс о «черкесском вопросе».

Таким образом, «черкесский вопрос» периода Первой мировой войны и вызванных ею революционных потрясений оформился как «дискурсивная формация», как зародышевая форма современного «черкесского вопроса».

2.6. Современный «черкесский вопрос»

Условным рубежом, с которого фиксируется новый виток актуализации «черкесского вопроса», можно считать середину 1980-х годов, когда наметился глубокий поворот в условиях существования черкесов в СССР и в Турецкой республике, связанный с либерализацией и демократизацией общественно-политической жизни. Исходные стимулы этнонациональной мобилизации в городской среде черкесских интеллектуалов были заданы осознанием процессов ассимиляции и реальностью перспективы скорой и полной утраты этнокультурной идентичности черкесами и в диаспоре и на родине.

Поэтому, в конце XX в. «черкесский вопрос» впервые был поставлен как вопрос о консолидации и перспективах адыго-черкесского сообщества в рамках черкесского национального движения, получившего международный характер.

При анализе этой проблемы  выявляется противоречивость воздействия международно-политических факторов на развитие «черкесского вопроса». С одной стороны, современный международный контекст не сопоставим с ситуацией периода первой мировой войны, когда «черкесский вопрос» инспирировался державами, находящимися в состоянии войны с Россией, в своих военно-политических целях. Сегодня воздействие «внешних факторов» не сводится к интригам геополитических соперников. Практика использования западными державами демократических ценностей и гуманитарных мотивов в своекорыстных интересах не дает оснований для отбрасывания этих ценностей и мотивов как несущественных или не имеющих отношения к «черкесскому вопросу». Спецслужбы и «недружественные» политические силы за пределами России могут пытаться использовать в своих целях что угодно. Несмотря на это, деятельность черкесских активистов диаспоры в целом остается частью демократической гражданской активности в Турции, Европе, США. С другой стороны, и геополитическое соперничество, и военно-политические конфликты остаются реальностью той международной среды, в которой существует современный «черкесский вопрос». Полностью изолировать формы его политического бытования от их влияния невозможно.

Вопрос заключается в том, будет ли он превращен в средство решения собственных задач внешними силами или сохранит самостоятельное содержание и будет решаться теми, для кого он имеет жизненно важное значение. Есть только два коллективных субъекта отношений, для которых «черкесский вопрос» выражает или затрагивает их поистине жизненные интересы и для которых его решение носит характер самостоятельной крупной задачи – это сами черкесы и Россия.

Основная проблема современной российско-черкесской «ситуации обсуждения» положения и перспектив черкесского сообщества заключается в том, что предмет обсуждения представляется сторонам как существующий в разных плоскостях.

Можно констатировать, что современный «черкесский вопрос» представляет собой дуалистический по природе «историко-политический» феномен. Перспективы его развития как в политическом, так и в более фундаментальном историческом смысле зависят от того, что возобладает в действиях сторон, жизненно заинтересованных в этом вопросе. Это может быть поиск способов так или иначе «подавить» другой полюс аргументации или поиск основы его решения, которая в историческом плане была бы шире черкесской этноисторической перспективы, а в политическом плане была бы шире российской державной традиции.

Такая основа может быть найдена в сфере, определяющей общие для России и черкесского сообщества условия существования и перспективы развития – в сфере современных процессов глобализации, модернизации, демократизации. Это фундаментальные тенденции мирового развития, которые бросают вызовы и одновременно открывают возможности для всех социальных, национальных и политических субъектов, вовлеченных в систему отношений, обозначаемую сегодня как «черкесский вопрос». И Россия и современные черкесы должны искать способы достижения своих целей внутри глобального процесса перемен. Если их стратегия и тактика будут опираться на эти тенденции и долгосрочные интересы, то формы и последствия развития «черкесского вопроса» могут стать предсказуемыми и приемлемыми.



Публикации      Исследования      Новости

Фотоленты

19.12.2017


08.11.2017


21.09.2017

Конференция: "Кризис в Корее: причины и перспективы". ИДС, Париж, 21 сентября 2017 г.
12.07.2017

Круглый стол: "Трамп и Макрон о Сирии: что изменилось?" ИДС, 12 июля 2017 года
21.06.2017

Круглый стол: "Начало конца глобализации?" ИДС, 21 июня 2017 года
24.05.2017

Международная конференция: “Вместе в свидетельстве вплоть до мученичества. Католики и Православные и вызовы 21-го века”, Рим, 24 мая 2017 года

Видео


Наталия Нарочницкая об избрании Эмануэля Макрона
Президент ИДС в сюжете передачи "Постскриптум" с Алексеем Пушковым на телеканале ТВЦ о выборах во Франции и перспективах Евросоюза.


Наталия Нарочницкая. Россия в системе современных международных отношений
Лекция президента ИДС Наталии Нарочницкой на факультете Филологии Университета Комплутенсе в Мадриде 30 марта 2017 года