Язык: Русский     Français     Anglais     Поиск по сайту:

"Российская политика на Южном Кавказе: цели и интересы"

Date de publication: 23.09.2013



 Андрей Рябов

Член-корреспондент Международной академии информатизации, член Российской ассоциации политической науки, главный редактор журнала «Мировая экономика и международные отношения»

Российская политика на Южном Кавказе: цели и интересы

Российская политика в отношении стран Южного Кавказа на протяжении 20 лет их независимого существования претерпела сложную эволюцию, которая в значительной степени отражала разные стадии становления посткоммунистической России как нового государства, изменения представлений его верхов о месте и роли страны в мире и регионе. Эта политика испытала на себе влияние широкого круга различных факторов – идеологических, военно-стратегических, экономических. На нее оказывали воздействие различия во взглядах между групповыми и ведомственными интересами внутри правящей элиты России, изменения ее внешнеполитических приоритетов, как на глобальном, так и региональном уровнях. Тем не менее, главным приоритетом, как во времена царской Империи, так и Советского Союза оставалось обеспечение безопасности. Менялись подходы, отношения с отдельными странами региона, но цели оставались неизменными. 

Если в 90-е годы Российская Федерация (РФ) считала своим приоритетом проведение демократических реформ, поддержку их в соседних республиках, и стремилась стать частью Запада, то в следующее десятилетие она позиционировала себя как государство, считающее себя самостоятельным полюсом влияния в мире и пытающееся сохранить за собой доминирующие позиции на пространстве бывшего СССР. При этом в идеологической составляющей внешней политики, в частности на Южном Кавказе, заметно усилились антизападные черты.      

В зависимости от указанных факторов, общего состояния страны этого по-разному строились и стратегии России по отношению к государствам Южного Кавказа. Если в начале периода превалировало стремление защититься от угроз нестабильности, шедших на Россию с Юга, то затем на первый план вышло намерение Москвы выстроить в регионе такую систему безопасности и международных отношений, которая позволила бы РФ в долгосрочной перспективе сохранить здесь лидирующие позиции.

«Черкесский фактор» в современной политике в Кавказском регионе имеет длительную историю. В начале 90-х годов, когда практически все национальные республики в составе России, стремились добиться большей автономии от Москвы, в российских правящих кругах всерьез опасались этно-сепаратизма черкесских народов. Есть достаточные основания полагать, что одной из главных причин того, что в середине 1992 года, в грузино-абхазском конфликте Россия переориентировалась на поддержку Абхазии, заключается именно во влиянии «черкесского фактора». В Москве в то время сочли, что черкесский сепаратизм составляет даже большую угрозу национальной целостности России, чем чеченский. И потому в момент, когда грузино-абхазский конфликт перешел в стадию войны, это сочли удобным моментом для того, чтобы канализировать энергию черкесского сепаратизма в сторону этнически близких черкесам абхазам. Тем самым Москва укрепила свои позиции среди черкесов на Северном Кавказе.

Во время августовской войны 2008 года с Грузией российская поддержка и в конечном итоге дипломатическое признание независимости Абхазии также способствовали укреплению лояльности национальных республик с черкесской компонентой федеральному правительству в Москве. Однако после войны Грузия попыталась поставить черкесский фактор на свою сторону. В связи с приближением Зимней Олимпиады в Сочи была поднята тема ответственности современной России за т.н. «геноцид черкесов» в бывшей Российской империи. Несмотря на гибель черкесов в тот период, термин «геноцид» в международно-правовом смысле едва ли применим к этому явлению. Тем не менее, для срыва Олимпиады парламент Грузии принял специальную резолюцию о «геноциде черкесов».

Грузия предприняла усилия, чтобы убедить парламенты других стран принять аналогичные резолюции. После чего эти государства, органы международного олимпийского движения должны были прийти к выводу о неуместности проведения Олимпиады на местах гибели черкесов. Идея нашла поддержку и у некоторых организаций черкесской диаспоры. Однако эта идея провалились. Парламенты стран, куда обращались их грузинские коллеги, оставили тему «черкесского геноцида» без внимания. В международных политических кругах не возникло желания использовать эту тему для срыва Олимпиады. После того, как к власти в Грузии в октябре 2012 года пришло правительство коалиции «Грузинская мечта» во главе с Бидзиной Иванишвили, Тбилиси взял курс на постепенную нормализацию отношений с Россией и потому там вообще решили отказаться от использования темы «геноцида черкесов» во внешнеполитических целях. Была отвергнута и идея бойкота Олимпиады со стороны Грузии.

Немаловажную роль в провале попытки политизации идеи «геноцида черкесов» сыграл и решительный отказ властей Абхазии каким-то образом участвовать в продвижении этой темы. В настоящее время в международном плане угрозу срыва Сочинской Олимпиады следует признать минимальной. Российские власти предприняли значительные усилия для того, чтобы обезопасить Игры от террористических атак как со стороны различных международных террористических организаций, так и вооруженных радикальных групп с Северного Кавказа. Теоретически помешать проведению Олимпиады может помешать лишь резкое ухудшение отношений между Россией и странами Запада, но никак не тема «черкесского геноцида». Однако, несмотря на все сложности во взаимоотношениях России и США, в том числе и по сирийской проблеме, такой сценарий видится крайне маловероятным.

Что же касается российско-грузинских отношений, то к настоящему времени стороны сформировали повестку дня их нормализации. Она осуществляется медленно и затрагивает в основном второстепенные вопросы, поскольку позиции сторон по главной проблеме разногласий  – о судьбе Абхазии и Южной Осетии, противоположны. Россия ни при каких условиях не готова отказаться от признания их независимости. А Грузия по-прежнему считает Абхазию и Южную Осетию неотъемлемой частью своей территории. И, тем не менее, сотрудничество Грузии и России в обеспечении нормального проведения Игр в Сочи может сыграть очень большую роль – в восстановлении и укреплении доверия между двумя странами.

Этно-политические конфликты в Закавказье (так тогда назывался Южный Кавказ) сыграли важную роль в ускорении распада Советского Союза. Поэтому они оказали сильное влияние на формирование внешнеполитической линии руководства посткоммунистической России в этом регионе в первые годы ее существования. Сохранение стабильности страны и защита ее территориальной целостности от потенциальных угроз, могущих прийти с Юга, путем отбрасывания имперского наследства стали одним из важнейших приоритетов международной политики России, обеспечения ее национальной безопасности. Таким образом, с самого в начала в отношении Москвы к новым государствам Южного Кавказа доминировали соображения безопасности. В этом смысле исходная ситуация, в которой оказалась новая Россия, сильно напоминала позиционирование Российской империи к региону Закавказья в ХIX – начале ХХ веков. Как справедливо отметили А.Малашенко и Д.Тренин, стремясь извлечь уроки из распада СССР, «проблему безопасности «южного фланга» в Кремле и МИДе пытались тогда решить простым способом: прочь из «горячих точек»[1]Однако реализовать стратегию ухода с конфликтных территорий на практике так и не удалось. Российское присутствие на Южном Кавказе и политическое влияние на обстановку в регионе поначалу осуществлялось по линии поддержки тех сторон в этнических и межгосударственных конфликтах, победа которых, как считалось, в большей мере соответствовала бы долгосрочным интересам России как в мире в целом, так и в данном регионе. Подобный подход в значительной мере обусловливался общей идеологизацией российской внешней политики в тот период. В Кремле и МИДе в начале 90-х годов  полагали, что нужно поддерживать те посткоммунистические страны и политические режимы, которые рука об руку с Россией готовы двигаться к демократическому будущему, решительно разрывая с советским прошлым. Поэтому в армяно-азербайджанском конфликте, в отличие от руководства СССР, делавшего ставку на официальный Баку как более лояльный союзному Центру, чем Ереван, Россия изначально поддерживала Армению, а в грузино-абхазском – Грузию. Но уже во второй половине 1992 года  под влиянием опасений ухудшения ситуации на Северном Кавказе, Москва кардинальным образом, изменила позицию, перейдя к поддержке абхазов. 

Однако, в дальнейшем, в ходе развернувшихся в странах Южного Кавказа межэтнических конфликтов Россия существенно откорректировала свою позицию. Политическое руководство страны пришло к выводу, что в условиях незавершенных конфликтов наиболее эффективной формой сохранения российского влияния и присутствия в регионе стало бы миротворчество. Реализации подобного выбора в тот период способствовала и международная ситуация. США и государства Европейского Сообщества в тот период активно поддерживали внутриполитическую линию президента Б.Ельцина и его правительства, направленную на построение в России демократии и рыночной экономики, и поэтому в целом благосклонно относились к тому, чтобы РФ взяла на себя значительную долю ответственности за обеспечение стабильности на постсоветском пространстве. Во многом благодаря тогдашней доминирующей роли Запада в мировой политике это отношение было поддержано и международными институтами – ООН и ОБСЕ.  Уже летом 1992 году была создана Смешанная Контрольная Комиссия (СКК) для поддержания мира в зоне грузино-осетинского конфликта. После того, как в мае 1994 года в Москве было подписано грузино-абхазское соглашение о прекращении огня и разделении войск, российские подразделения под флагом миротворцев СНГ заняли позиции по обеим сторонам линии конфликта. Эта миротворческая операция была санкционирована ООН, которая каждые 5 лет продляла статус российских миротворцев. Россия вошла в состав созданной в 1992 году Минской группы (МГ) ОБСЕ по урегулированию конфликта в Нагорном Карабахе.

Эта новая линия хорошо вписывалась в общий контекст того курса, который Москва в 90-е годы проводила в международных делах. Испытывая огромные трудности и напряжение в ходе осуществления внутриполитических реформ, постепенно удаляясь от линии Запада, начиная с 1993 года, Россия не могла претендовать на какую-то заметную роль в формировании нового, пост-ялтинского мира, пусть даже в ограниченном пространстве бывшего СССР. Единственная задача, которая оказалась по силам Москве – это сохранение результатов распада Советского Союза в тех формах и на той стадии, на которых процессы дезинтеграции были приостановлены, а их фактические итоги зафиксированы в 1992-1994 годах. И, разумеется, Москва оставляла за собой роль гаранта стабильности этого «временного» порядка. Россия в мировой политике, таким образом, превращалась в державу status quo.

При этом миротворчество, которое требовало от Российской Федерации (РФ) придерживаться принципов беспристрастности и равноудаленности в отношении конфликтующих сторон, продолжало сочетаться в политике Москвы с сохранением эксклюзивных отношений с одним из партнеров. 

В то же время понимание Российской Федерацией своей роли на Южном Кавказе как главной силы, способной поддерживать стабильность в регионе, отчасти вело к воспроизведению тех же подходов, которые ранее применяла  в регионе царская Россия. Правительство в Санкт-Петербурге в XIX- начале XX века полагало, что для обеспечения безопасности страны необходимо поддерживать две линии обороны: одну по линии Главного Кавказского хребта, а другую – по периметру границ империи на Южном Кавказе. По сравнению с тем периодом, задачи российской политики безопасности в регионе в конце ХХ столетия изменились лишь частично.[2] Они были ориентированы на воспрепятствование проникновению на территорию страны экстремизма и терроризма с Юга, в том числе и с Ближнего Востока. И для этого, как в ХIX и начале ХХ века требовались две линии безопасности. Как показали дальнейшие события на Северном Кавказе – две чеченские войны, расползание военного конфликта на соседние с Чечней территории – Ингушетию и Дагестан – эта линия безопасности оказалась действительно критически важной для обеспечения безопасности и стабильности нового Российского государства. Не сумев урегулировать конфликты на Северном Кавказе, Москва на длительную перспективу получила проблему проникновения терроризма и криминала из этого региона во внутренние районы страны. На Южном Кавказе понятие линии безопасности видоизменилось. Теперь она пролегала через линии соприкосновения сторон в межэтнических и межгосударственных конфликтах. Устойчивость этих линий Россия стремилась поддерживать.

В грузино-абхазском конфликте Москва, в общем и целом, пыталась придерживаться линии равноудаленности от обеих сторон конфликта до того момента, как в августе 2004 года президент Грузии М.Саакашвили силой попытался разрешить конфликт с Южной Осетией. С этого времени, продолжая усилия по поддержанию мира, Москва стала более активно способствовать укреплению фактической самостоятельности Абхазии и Южной Осетии.

Такой же линии, направленной на поддержание стабильности в регионе и осторожное сближение позиций сторон, Россия придерживалась и в отношении армяно-азербайджанского конфликта, хотя, казалось бы, сама логика двухсторонних отношений с этими странами должна была подталкивать Москву к жесткому выбору в пользу одной из них. Чтобы удержать эти две важнейшие внешнеполитические позиции на Южном Кавказе – Армению как единственного военного союзника и Азербайджан как ключевого экономического партнера в важнейшем вопросе об энергетическом транзите, Россия оказалась вынужденной балансировать. При этом в Москве отлично понимали, что возобновление вооруженного конфликта в Карабахе и вокруг него неизбежно приведет к обрушению позиций Москвы, как в Ереване, так и в Баку.

В 2000-е годы XXI века начинает постепенно меняться роль Каспийско-Черноморского региона в мировой политике. Он превращается в территорию, через которую могут пройти коридоры по транзиту энергоносителей из стран Центральной Азии и Азербайджана в Европу. Это добавляет к российской политике на Южном Кавказе еще одну важную задачу: сохранить за РФ роль ключевой страны-транзитера нефти. Кремль болезненно реагировал на проекты альтернативных путей доставки углеводородов в Европу, считая это угрозой роли России как важнейшей страны-транзитера энергетических ресурсов. Однако на самом деле рост конкуренции в вопросе о путях энергетического транзита объективно заставлял российскую политику на Южном Кавказе искать более гибких подходов к государствам региона. В наибольшей степени это сказалось на отношении России к Азербайджану.

И хотя и в настоящее время проблема будущих путей энерготранзита по-прежнему является острой и актуальной для Южного Кавказа, она, судя по всему, уже не может серьезно повлиять на изменение конфигурации международных отношений в регионе и сложившиеся в нем балансы сил. Более того, в политических и экспертных кругах России в настоящее время крепнет мнение, что в недалеком будущем под влиянием начавшейся реструктуризации мировых энергетических рынков значение Южного Кавказа как транзитного региона будет падать, и воздействие энергетического фактора на региональную политику существенно уменьшится.

В 2000-е годы ситуация вокруг Южного Кавказа стала заметно меняться. В связи с усилением роли интереса к этому региону со стороны глобальных акторов – США и Европейского Союза. В военно-политических кругах Запада стали обсуждаться идеи о расширении НАТО на восток, подразумевавшим и включение в состав альянса двух постсоветских причерноморских стран – Украины и Грузии. В 2007 году членами ЕС стали Болгария и Румыния. В России, которая, в отличие от США и ЕС не могла предложить странам Южного Кавказа привлекательного проекта социального порядка, это воспринималось как серьезный фактор, ослабляющий ее влияние в регионе. В связи с расширением присутствия США и Евросоюза на Южном Кавказе, расположенные здесь государства стали связывать надежды на то, что эти глобальные игроки помогут урегулировать замороженные конфликты. Рост подобных ожиданий в государствах Южного Кавказа также беспокоил Москву, боявшуюся со временем утратить монополию на миротворчество.

В целом же активность западных стран на Южном Кавказе начала восприниматься в Кремле как попытка ограничить влияние России в этом важном для нее районе постсоветского пространства.

В новой ситуации Южный Кавказ становился для правящих кругов в Москве одной из важнейших линий защиты интересов Российской Федерации. В сентябре 2006 года Тбилиси, к тому времени уже взявший курс на вступление в НАТО,  восстановил контроль над верхней частью Кодорского ущелья и объявил о переезде туда правительства Абхазской автономии, ранее располагавшегося в грузинской столице.

Выработка новой политики по отношению к Грузии и конфликтам на ее территории вызвала серьезные дискуссии в российских политических кругах и потребовала времени. В итоге была определена новая российская политика в отношении бывших грузинских автономий, получившая неофициальное название «сближение без признания». Еще в августе 2006 года Москва вышла из режима запрета торгово-экономических и финансовых связей с Абхазией. 16 апреля 2008 года президент РФ В.Путин поручил правительству разработать меры по оказанию предметной помощи Абхазии и Южной Осетии. Этим поручением фактически признавалась правосубъектность не только властей бывших грузинских автономий, но и юридических лиц, зарегистрированных на их территории, включая промышленные, коммерческие и финансовые предприятия. Но при этом Кремль отказался официально признавать независимость Абхазии и Южной Осетии, отдавая себе отчет в том, насколько серьезный ущерб могут нанести международные последствия такого шага российской внешней политике.

Напряженность же в российско-грузинских отношениях постоянно усиливалась. После выдворения из Грузии российских военнослужащих, обвиненных в шпионаже в пользу Москвы, РФ ответила введением визового режима в 2006 году против грузинских граждан, массовой высылкой их из страны под разными предлогами.

И, тем не менее, случившаяся в августе 2008 года война между Грузией и Южной Осетией, в которой Россия оказала военную помощь южным осетинам, не являлась неизбежным выходом из сложившейся ситуации. Несколько обстоятельств способствовало тому, что напряженные двухсторонние отношения перешли на стадию вооруженного конфликта. Из администрации Дж.Буша накануне войны в Тбилиси поступали, судя по всему, двусмысленные сигналы, которые воспринимались правительством М.Саакашвили как некие гарантии американской поддержки на случай военного столкновения с Россией. Ни США, ни ЕС не смогли, да, по-видимому, и не очень стремились убедить Москву в их готовности учесть интересы России в процессе урегулирования конфликтов вокруг бывших грузинских автономий при условии, если этот процесс перейдет в многосторонний формат. Напротив, высказывания и действия некоторых американских и европейских дипломатов способствовали преуменьшению значимости российских интересов в регионе в восприятии грузинских политиков. В Москве все это воспринималось как тревожный симптом того, что Запад в очередной раз намерен проигнорировать российские интересы. В Москве также опасались, что, если Россия не предпримет активных мер по защите абхазского и осетинского населения бывших грузинских автономий от попыток Тбилиси силой навязать им территориальную реинтеграцию с Грузией, это может привести к заметному обострению политической ситуации на Северном Кавказе, прежде всего, в республиках с черкесской (адыгской) этнической компонентой и в Северной Осетии. Поэтому в руководстве России пришли к выводу о возможности применения военной силы против Грузии для обеспечения status quo в зоне грузино-абхазского и грузино-осетинского конфликтов.

Важный вопрос, до сих пор являющийся предметом для различных предположений и интерпретаций, касается причин, побудивших руководство России признать независимость Абхазии и Южной Осетии, вопреки ранее принятому Москвой в отношении них политическому курсу в «сближение без признания». По-видимому, это решение в определяющей степени было обусловлено тем, что в результате послевоенного урегулирования Россия неизбежно потеряла бы статус миротворца. Ее вооруженные силы вынуждены были бы покинуть территорию Абхазии и Южной Осетии. Напротив, признание этих территорий независимыми государствами открывало перед Россией возможность закрепления итогов войны и своего присутствия, в том числе и военного, в бывших грузинских автономиях. При этом в Москве хорошо представляли негативные последствия признания для позиций России на международной арене.

Августовская война, безусловно, стала рубежом в российской политике в отношении Южного Кавказа. После нее какое-то время казалось, что Россия полностью изменила свою роль в регионе, став вместо страны, придерживавшейся сохранения status quo, ревизионистской державой. Однако вскоре выяснилось, что для создания нового международного порядка в регионе и новой структуры региональной безопасности у Москвы нет ни идей, ни ресурсов. Для того, чтобы продемонстрировать свою верность политике status quo, Россия резко активизировала посреднические усилия по мирному урегулированию карабахского конфликта. В то же время начавшийся вскоре после войны в сентябре 2008 года глобальный финансово-экономический кризис многое изменил в мировой политике. США и Евросоюз в силу разных причин были вынуждены резко ограничить активность на постсоветском пространстве, включая и Южный Кавказ. В этой связи они утратили возможность выступать в роли мировых игроков, способных предложить региону новую модель развития и международных отношений. В Москве же посчитали, что основные ее цели в результате конфликта решены. Вопрос о вступлении Грузии в НАТО отложен на неопределенный срок. Военное присутствие России в Абхазии и Южной Осетии укрепилось и обрело новую, более прочную в юридическом смысле и долговременную основу двухсторонних договоров.

В Москве не возражали против нормализации отношений с Грузией, но лишь при условии, что «территориальный вопрос» не должен затрагиваться на переговорах. При этом в отдаленной перспективе допускалось, что если Тбилиси удастся наладить прямой диалог с бывшими автономиями, то Москва не будет возражать против создания конфедерации Грузии с Абхазией и Южной Осетией.[3]

Однако президента М.Саакашвили и его правительство такой подход абсолютно не устраивал. В Тбилиси полагали, что основой для начала процесса нормализации двухсторонних отношений должен стать отказ России от признания независимости бывших автономий и подтверждение территориальной целостности Грузии.

Ситуация в российско-грузинских отношениях стала заметно меняться после октябрьских парламентских выборов Грузии, приведших к фактической смене власти в этой стране. Новое правительство победившей коалиции «Грузинская мечта» заявило о намерении добиваться нормализации отношений с Россией. Вскоре был начат диалог между странами на уровне спецпредставителей правительств. Для обеспечения прогресса в переговорах стороны договорились вывести из-за обсуждения наиболее острую проблему, по которой их позиции кардинально расходятся – территориальную. За полгода прошедшие с начала диалога удалось договориться о возобновлении экспорта в Россию грузинских товаров, прежде всего сельскохозяйственных, о возобновлении в полном объеме авиационного сообщения между странами. Есть неплохие шансы по налаживанию сотрудничества между Россией и Грузией в деле обеспечения безопасности в регионе и борьбы с терроризмом. Все это может создать основу для ослабления и дальнейшей отмены визового режима для граждан Грузии.   

В ближайшие несколько лет политика России на Южном Кавказе, направленная на сохранение нового status quo, сложившегося после Августовской войны 2008 года, скорее всего, не претерпит существенных изменений. В более отдаленной перспективе возвращение к активной политике на Южном Кавказе глобальных игроков – США и Европейского Союза, и, возможный приход нового мирового актора – Китая существенно изменят ситуацию в регионе. Для расположенных здесь государств расширится пространство внешнеполитического маневра, появятся новые возможности для международного сотрудничества.



[1] Малашенко А, Тренин Д. Время Юга. Россия в Чечне и Чечня в России. М.: Гендальф, 2002, с. 182.

[2] E. Rumer and J. Simon. Toward a Euro-Atlantic Strategy for the Black Sea Region. Institute for National Strategic Studies. Occasional paper 3. Washington. D.C., 2006. P.13.   

[3] Мальгин Артем. Конфедерация по-кавказски //независимая газета, 11 ноября 2008 года.  



Публикации      Исследования      Новости

Фотоленты

19.12.2017


08.11.2017


21.09.2017

Конференция: "Кризис в Корее: причины и перспективы". ИДС, Париж, 21 сентября 2017 г.
12.07.2017

Круглый стол: "Трамп и Макрон о Сирии: что изменилось?" ИДС, 12 июля 2017 года
21.06.2017

Круглый стол: "Начало конца глобализации?" ИДС, 21 июня 2017 года
24.05.2017

Международная конференция: “Вместе в свидетельстве вплоть до мученичества. Католики и Православные и вызовы 21-го века”, Рим, 24 мая 2017 года

Видео


Наталия Нарочницкая об избрании Эмануэля Макрона
Президент ИДС в сюжете передачи "Постскриптум" с Алексеем Пушковым на телеканале ТВЦ о выборах во Франции и перспективах Евросоюза.


Наталия Нарочницкая. Россия в системе современных международных отношений
Лекция президента ИДС Наталии Нарочницкой на факультете Филологии Университета Комплутенсе в Мадриде 30 марта 2017 года